Секретариат:
+7(495) 782-34-43
Приемная комиссия:
+7(495) 933-26-83
+7(499) 249-20-00
ПОДАТЬ ЗАЯВЛЕНИЕ
НА ПОСТУПЛЕНИЕ
ДЕНЬ ОТКРЫТЫХ ДВЕРЕЙ
x
x

Ваше сообщение отправлено.Мы свяжемся с вами в ближайшее время!

Написать письмо
x
x

Ваше сообщение отправлено.Мы свяжемся с вами в ближайшее время!

ПОДПИСАТЬСЯ НА
РАССЫЛКУ
x

Социально-культурный феномен «Арбата»

А. В. Захаров

Социально-культурный феномен «Арбата»

(Опубликовано в журнале «Общественные науки и современность»,
№ 1 за 1994 г.)

«Помнится прежний Арбат...»

(А. Белый)

В пасмурный апрельский день 1993 года на Арбате было непривычно тихо. Ветер играл обрывками бумаги. Рабочие грузили на автоплатформы торговые киоски и увозили их в неизвестном направлении. На оголившихся, словно раздавшихся вширь тротуарах собирались кучки праздных молодых людей. В их разговорах и жестах были заметны нотки неуверенности, разочарования. Решение московских властей — «закрыть» Арбат для торговли — в предшествовавшие месяцы как бы витало в воздухе, и все-таки оно было неожиданным. Ведь Арбат — не Рижский рынок и не просто улица, а одна из достопримечательностей столицы. Вместе с уличной торговлей с Арбата ушла (может быть, временно, а может — навсегда) часть его жизни, многим казавшаяся такой интересной и привлекательной. Но именно теперь, когда поутихли страсти, самое время обсудить вопрос: что представлял собой Арбат как социально-культурный феномен, какую роль он сыграл в развитии массовой культуры конца 8О-х — начала 9О-х годов.

Слова «Арбат», «арбатская культура», конечно, следует понимать в метафорическом смысле. Речь в статье на самом деле пойдет о некоторых общих чертах ментальности и стиля поведения российской массовой публики в переломный период от советской к постсоветской эпохе. Топоним «арбатская» в данном случае указывает, с одной стороны, на локальность наблюдения, а, с другой — на качество явления, которое мы намереваемся воспроизвести в анализе, на его, так сказать, географическую привилегированность. Объектами нашего внимания станут «улица» и «площадь» — те формы повседневной коммуникации, которые имеют смысл только для непосредственных участников и в рамках определенных ситуаций. Вместе с тем городская среда задает контуры социальных взаимодействий, выступает хранилищем памяти о предшествующих информационных обменах. Требуются сотни и тысячи взаимодействий, чтобы социальное отношение стало типичным, массовым и отлилось в доступную для представления форму «рядового» уличного эпизода. Следовательно, «увиденное» означает уже некоторую минимальную степень обобщения, а улица в целом может быть «прочитана» как разновидность текста1. В то же время нам дороги исторические и литературные коннотации, образы городского фольклора, символы и знаки, связанные с именем Арбата.

Праздник Арбата, или московский «постмодерн»

Советскую общественную систему не без оснований относили к системам идеократического типа. Обмен знаками играл в ней существенно большую роль, чем обмен материальными ценностями. Знаки и символы являли собой род фетишей, создававших иллюзию наполненной жизни. Яркий пример советской риторики — лозунги и плакаты, которыми во множестве украшались города. Только с началом перестройки, когда «наглядную агитацию» стали повсюду снимать, наступило прозрение: обилие лозунгов скрывало пустоту, которую нечем было заполнить. Это «открытие» совпало по времени с кризисом массовой идентичности советского типа, обусловленным распадом партийных и других общественных организаций, в которых большинство людей состояли по принуждению или в силу привычки. Рушились представления о престижности государственных чинов и регалий, почетных званий, наград. В пылу разоблачений и срыва всяческого камуфляжа не сразу заметили, что король-то (т.е. советский человек, или попросту «совок») — голый и нуждается хоть в каком-нибудь прикрытии. С этого эффекта десакрализации символики, по-видимому, и следует начать анализ явления, которое мы называем синдромом Арбата или арбатизированной массовой культурой.

Арбат — центральный столичный район и живая реликвия истории, имеет как бы несколько запоминающихся, не похожих друг на друга ликов: Арбат времен Ивана IV и Д. Пожарского; Арбат после пожара 1812 года — времен Пушкина и декабристов; Арбат А. Герцена и братьев Аксаковых; Арбат А. Белого, С. Есенина, М. Булгакова; Арбат А. Рыбакова и Б. Окуджавы. Новейший период арбатской истории открывается в 7О-8О-е годы, когда этот район вместе с прилегающими к нему улицами и переулками становится своеобразным полигоном, на котором проводятся социально-культурные эксперименты. Начало им было положено строительством Калининского проспекта, представляющего собой как бы спрямленную, европеизированную версию старого Арбата. Вслед за этим у архитекторов возникла мысль превратить Арбат в пешеходную культурно-развлекательную зону, наподобие тех, что существуют в городах Западной Европы. Тогда-то он и стал приобретать декоративный, театральный облик. Но подлинная жизнь арбатской культуры, как мы ее здесь понимаем, начинается вместе с перестройкой, когда Арбат облюбовали для своих тусовок «неформалы». То, что раньше изгонялось из официальной культуры и находилось в подполье, с шумом и весельем вырвалось на простор: самиздат, художники-авангардисты, народные витии и агитаторы, фарцовщики, хиппи, поп-музыканты, торговцы порнографией, непризнанные поэты и множество других экзотических фигур.

Начиная с 1986 года на Арбате и на «Пушке» (площади Пушкина) проходили основные политические манифестации. Но на Арбате, в отличие от других районов Москвы, политические акции никогда не были самоцелью и не воспринимались как что-то вполне серьезное. Здесь они скорее походили на фарс, политический карнавал и соединялись с элементами обычной уличной жизни — торговлей, прогулками, развлечениями. Арбат отнюдь не стремился умирать за идеи, а хотел жить, причем жить красиво. Все это, вместе взятое, создавало удивительный образ. Арбат становился символом пока еще не существовавшей, но готовой вот-вот возникнуть культуры, с претензией на демократичность, рыночность, интернациональность, свободу от цензуры и ограничений.

Опыт изучения отечественной и мировой истории свидетельствует о том, что движение к новому социальному порядку, к новой повседневности поначалу может носить видимость «бегства от повседневности» в область игры, праздничных переживаний, коллективной фантазии2. Анализ риторических и обрядовых форм, связанных с избыточностью культурных значений, очень важен для прогнозирования массового сознания, особенно в те моменты, когда оно еще не приобрело устойчивых черт, не выработало определенный канон идентичности3. Арбат конца 8О-х годов по сути и был праздником «для всех», местом где происходило преображение и причащение людей к новым формам коммунальной телесности.

Первое, что следует отметить — эксцентричность Арбата, его противопоставленность будничной рутине. Арбат создает особый, праздничный режим бытия, граничащий с эксцессом. Возникающие здесь ситуации явно носят инсценированный характер. Арбат словно демонстрирует перед посторонними зрителями — иностранцами, провинциалами, просто любопытными прохожими — какой он «крутой» и изобретательный. Музыка, звучащая на каждом арбатском перекрестке, подчеркивает ускоренный темп его жизни. — «Модной лирической расслабленности (музыканты — А. З.) противопоставляют активную, наступательную, оптимистическую позицию — не хотят впадать в раннюю меланхолию и преждевременную душевную старость, противостоят ей, как могут... Пусть подпоют, пусть растормошатся, выйдут из чинного оцепенения, пусть будет общий азарт, общий праздник»4.

В момент своего зарождения новоявленная арбатская культура питалась из разных источников. Ее кумирами были А. Солженицын, А. Сахаров, Кришна, В. Цой. Ощущались романтическое влияние поэтов-шестидесятников, интеллигентность «Мемориала» и брутальность «Памяти», петушиный задор молодежных группировок, перебравшихся на арбатскую мостовую прямо из подвалов и с лестничных клеток. Все эти разнородные течения, субкультуры объединялись в общем потоке нонконформизма, направленном против советского официоза. Стены и витрины магазинов пестрели самодельными листовками, представлявшими вольный пересказ памфлетов из «Огонька», «Литературной газеты», «Московских новостей». Однако на Арбате все новые идеи преподносились с подначкой, доходящей до непристойности. Грань между высоким ораторским искусством и площадной бранью преодолевалась мгновенно. Наиболее популярные радио и телепередачи конца 8О-х — начала 9О-х годов тоже можно рассматривать как смягченные выражения «арбатского синдрома»: «Взгляд», «6ОО секунд», «Познер-Донахью», прямые трансляции с I Съезда народных депутатов СССР. Примечательно, что самую сатирическую из всех телепередач предыдущих лет — «КВН», тогда не удалось восстановить в прежнем блеске. На фоне других программ она казалась недостаточно острой и напористой.

По степени демократизма и обилию театрализации, разнообразных карнавальных приемов Арбат оказался сродни майской «революции» 1968 года в Париже. Эти особенности уличной жизни сразу же были отмечены наблюдателями, поначалу — как достоинства. «Нет более захватывающего и драматического зрелища, чем демократия в действии»5, — писали в газетах. В обществе, только начинавшем выходить из состояния апатии, десятилетиями жившем под девизом «не высовывайся», любое проявление индивидуальности встречалось бурной реакцией. Арбатская культура создала серию интересных масок — образцов двусмысленно-игрового поведения, выражавших настроения уличных масс. Двусмысленными и смешными они являются в первую очередь потому, что — как и общественные манифестации конца 8О-х годов в целом — представляют собой следствие попыток соединить несовместимое. Это — маски гротескового типа, маски-кентавры.

«Гладиатор» — маска удалого и решительного бойца. Основная ставка делается на эффектный жест, на поддержку зрителя. Необходимость постоянно форсировать события делает ее успех не гарантированным. Хитрость заключается в том, чтобы в самый последний момент, предшествующий разгрому, выпустить на арену нового гладиатора-марионетку. Делается расчет и на то, что российская публика, в отличие от древнеримской, жалостлива и при неудаче почти наверняка поднимет палец вверх.

Маска «блуждающий вакуум», или «абсурдист», не имеет ничего общего с героями А. Камю. Она не изживает абсурд, а творит его на глазах у публики, окружая себя завесой тайны. Приходит и уходит неожиданно. Поведение «абсурдиста» можно сравнить с выходкой мальчишек на людной улице, притворяющихся, что они увидели в витрине что-то интересное. Не проходит двух-трех минут, как за их спиной собирается кучка зевак. Трудность заключается в том, чтобы вовремя унести ноги, не дожидаясь разоблачения: ведь в витрине-то на самом деле пусто! Для этого надо очень быстро и непрерывно двигаться. Поэтому маска и называется еще «блуждающим вакуумом».

«Кривое зеркало» — маска шута, или клоуна, отображающего действительность по принципу «чем хуже, тем лучше». Маска дразнящая, эпатирующая, выводящая из душевного равновесия. В той искаженной перспективе, которую давала культура «совка», многое было поставлено с ног на голову. Требовались особые усилия, особая оптика «остран-нения», чтобы увидеть мир в критическом свете. Фильм Т. Абуладзе «Покаяние», вышедший на экраны в первые годы перестройки, имел большой успех как раз потому, что наряду с очень серьезными, болезненными для массового сознания истинами он содержал элементы эксцентрики и клоунады. Но нужен был еще посмертно востребованный талант В. Высоцкого, комический дар М. Жванецкого, М. Задорнова, нужны были не комнаты — целые «улицы смеха», чтобы, глядя на свои отражения, преломленные кривизной зеркал, «маленький» человек расхохотался... и задумался.

При видимой легкомысленности своей жизни Арбат выполнял важную функцию, не сводимую ни к чистой развлекательности, ни к коммерции. Он осуществлял перекодировку культурных контекстов: европейского и отечественного, традиционного и ультрасовременного, высокого и площадного. Универсальный язык, которым говорил и продолжает говорить Арбат, — это язык пародии, риторического убийства. Пародирование направлено и на заимствованные нормы, которым Арбат стремится подражать, и на «совковые», от которых он шарахается, как черт от ладана. Пародия все приводит к единому знаменателю, сводя сложное к простому, чуждое и непонятное — к расхожей газетной цитате. Арбатские наблюдения вызывают ассоциации с образами русского народного театра, раешника, в частности с образом «карусельного деда», являвшегося, по мнению А. Г. Левинсона, главным персонажем городских массовых гуляний XIX века. В манере поведения «карусельного деда» сочетались черты языческого скомороха с чертами героев итальянской и французской комедии масок — балагурстово, «задирание зрителей», нарушение обыденных норм речевого поведения, а также особые приемы прямого ритмизированного обращения в «публику». Основной сатирический прием «карусельных дедов» состоял в снижающем обыгрывании реалий быта, символов «высокой» барской культуры, прежде всего, тех, которые воспринимались как заграничные6.

На Арбате используются разнообразные средства с целью привлечь внимание толпы — от примитивных балаганных частушек до изощренной «психоделической» рекламы. Если использовать понятие «аттракцион» в том значении, которое придавали ему С. Эйзенштейн и В. Мейерхольд, — в смысле ударного воздействия на человеческое восприятие, то весь Арбат можно рассматривать как один большой аттракцион, состоящий из чередующихся, перебивающих друг друга номеров. Красная брусчатка и кованые, непривычные для современного горожанина фонари; яркие заморские товары и сувениры; разукрашенная детскими рисунками стена; пестрая «на все вкусы» изопродукция и колоритные фигуры продавцов-художников; нищие, вымогатели и мошенники, игроки в «наперсток»; мужик в поповской рясе, исполняющий на гармошке «Yesterday»; живой кричащий осел; наряды конной милиции; маленький духовой оркестр, собирающий деньги в пакет из-под кефира; провинциального вида торговки продуктами в плисовых жакетах; цыгане; трогательные мордашки вынесенных на продажу щенков и котят; батальоны матрешек; бюстики Ленина; майки с надписью «А ты посетил MacDonald's в Москве?» в стиле известного плаката Д. Мора...

Привлекательнее всего Арбат был в праздники, особенно в Новый год и в День смеха — 1 апреля, когда его природная способность — переворачивать весь мир будничных представлений «наизнанку» — приходила в соответствие с общим настроением москвичей. В такие дни Арбат словно бы подтверждал основательность архаического, идущего от монотонной крестьянской жизни убеждения, что «в городе всегда праздник», что «воздух города делает человека свободным». На его мостовых разыгрывались сценки из популярных произведений И. Ильфа и Е. Петрова, М. Булгакова, выступали артисты цирка и эстрады, проводились шуточные конкурсы, игры, викторины. Корреспондентка журнала «Работница» так передает свои впечатления от Арбата конца 8О-х годов: «Я шла след в след за конным отрядом гусар, держа в одной руке раскрытое удостоверение, в другой — хвост замыкающего скакуна. Это был единственный способ пробиться в центр первоапрельского веселья... Продажа с «аукциона» колченогого стула, «выступления» по старенькому выпотрошенному телевизору, скоморошьи шутки с бубенцами и... стиральными досками, забытая чехарда и задушевные наши песни... А сколько частушек услышал в тот вечер Арбат!.. Такому празднику тесно на площади и даже на центральном проспекте. Ему нужны каждый двор, переулок, улица — весь город»7.

В начальной стадии арбатской культуры элемент эстетический, игровой превалировал над элементами социально-экономическим и политическим. В середине 8О-х годов уличные торговцы чувствовали себя на Арбате не очень уверенно и жались к стенам зданий, радуясь, что их не гонит милиционер. Цены уже тогда кусались, но в общем были доступные. Во всяком случае, детям, на память покупались какие-то сувениры. Бойко шла торговля книгами. Среди картин попадались такие, которые хотелось и можно было купить. Добрые, наивные времена. Тогда еще работающая женщина могла передохнуть на Арбате за чашкой кофе с пирожным. Черты ее лица смягчались, взгляд приобретал глубину... Теперь то же маленькое удовольствие предлагается как высший шик, как неописуемая роскошь, доступная только для иностранцев. Создается впечатление, что Арбат — вообще не реальность, а инсценированное, вывернутое наизнанку подсознание советского человека: не то, что воплотилось в текстах А. Платонова и М. Зощенко, а то, что «застряло» на уровне бытового анекдота. Анархия форм при крайней скудости содержания. На одной из улиц, соединяющих Арбат с Калининским проспектом, взглядам прохожих предстает композиция: любовно выложенная из кирпича ограда с решетками под арбатский «модерн» начала века, а за ней — пластмассовая хибара из тех, что применяются сборщиками стеклотары. Хибара называется «Shop Надежда». Рядом можно увидеть магазинчик с красноречивым названием «Еда», ресторан «Саксесс», кафе-молочную «Фортуна»...

Концентрация общения и зрелищ на Арбате распределяется не равномерно. В середине улицы, в районе театра им. Вахтангова, она относительно невелика, так что даже создается ощущение скучноватого однообразия. Видимо, это объясняется высокой платой за торговые места. Ближе к Арбатской площади агрессивность толпы нарастает, достигая максимума у входа в метро. Нужно иметь очень крепкие нервы, чтобы спокойно вынести царящее здесь возбуждение. «Too croweded!» («толкотня», «давка») — лепечут иностранцы. Примечательно отсутствие «боязни касания», что, по мнению Э. Канетти, во все времена являлось признаком зарождении массы8. Но арбатская толпа не похожа на ту, которая застывает у репродукторов, чтобы послушать «голос Хозяина». Это — движущаяся, танцующая масса, более напоминающая «балет» улиц. Вот характерная запись уличных настроений того времени, сделанная «по горячим следам» московским поэтом и журналистом А. Ароновым: «Постепенно количество знакомых как-то перешло в качество знакомства вообще: Москва — это, в сущности, ... город, в котором мы жили, живем и будем жить дальше, и мы как люди во многом сформированы общей судьбой и средой. Ничуть не мешают нам быть неповторимыми личностями наша дружественность, наши симпатии, да и антипатии общие, наше вот уже неожиданное единство: для него, оказывается, совсем не надо жертвовать чем-то индивидуальным, наоборот, оно требует тебя всего, с юмором, с улыбками, с подначками — и благодарно тебе именно за то, что ты приносишь в общее настроение все, на что способен...» 9.

То, что можно было до недавнего времени наблюдать на Арбате, перекликается с тенденциями постсовременности, чертами культуры постмодерна, как они предстают в работах западных исследователей: неопределенность, фрагментарность и монтаж, «деканонизация» традиционных ценностей, поверхностность, «положительная ирония, утверждающая плюралистическую вселенную», смешение высоких и низких жанров, театральность, срастание сознания со средствами массовой коммуникации и т.п. 10 Оказывается, не нужно ехать в Европу, чтобы увидеть все это в натуре — достаточно выйти на улицу!

Арбатская жизнь являет собой картину распада устоявшихся форм социальности (цивилизационных структур, если считать, что советская система была оригинальной, самостоятельной цивилизацией, а похоже, что она была именно такова). Происходит кризис налагаемого на массу порядка, то есть порядка доминирования. На передний план выходят аффективные общности, носители коллективных чувств, первичных форм социальной связи «без проекта». Это — не большая «тоталитарная» масса, но «малая» масса, состоящая из контактных групп. Ж. Делез и Ф. Гватари называют такой тип массофикации «номадическим», «ускользающим», в противоположность «фашистско-параноидальному»11. В бесчеловечном и холодном городе возрождаются «кружки», локальные культурные пространства, населенные разными «племенами». Сети неофициальной информации, группы солидарности, национализм, музыкальные и спортивные объединения, секс, потребительская лихорадка выражают новый дух времени, дух новой коммюнотарности12. Причем принадлежность людей к новым «племенам» непостоянна: сегодня можно быть в одном «племени», а завтра — в другом. «Люди необычные, от убийцы какого-нибудь до студента юрфака МГУ, — рассказывает о круге своих знакомых предводитель одной из молодежных групп. — Чтобы спокойно ездить по ночам, нужно знать других и чтобы знали тебя. Чтобы в случае чего выручили. Помогли достать дефицитную фигню, которая полетела. Чтобы когда-нибудь окружившая твоего друга команда вдруг расступилась с криком: «А, это свой!» — потому что ты одолжил ему свой мотоцикл с известной всей тусовке наклейкой. В крайнем случае, чтобы было кому вызвать «скорую»«13.

Вместе с тем «арбатский синдром» производит странное впечатление — будто все, что здесь происходило, уже «было» когда-то, словно время замерло — и в «настоящем» переплетаются черты всех известных цивилизаций и культурных эпох. Ощущение праздничной приподнятости с самого начала было связано с переживанием временности, недолговечности обретенной свободы. «Зайчика выпустили попрыгать на воле» (А. Мень), — словно написано было на арбатских знаменах. Арбат совсем не заботился о том, чтобы закрепить свои результаты, отложить что-то назавтра. Он жил так, как будто до него не было распада Римской империи, террора якобинцев, реквизиций и расстрелов ВЧК. Арбат 8О-9О-х годов забыл или сделал вид, что не помнит, как на его мостовых встречались «другие» люди, слышались иные, более осмысленные речи — и что из этого вышло. Арбат не желал знать своей собственной истории. Вместе с лохмотьями старой идеологии с него слетели и сшитые не по росту одежды, которые ему давала цивилизация индустриальной эпохи. Возникновение в центре столицы, в одном из самых престижных районов — пластмассовых ларьков вроде вышеупомянутой «Надежды» нельзя расценить иначе как скандал, попытку движения вспять, к монгольской Орде. Впрочем, дело не только в Арбате. Разве жизнь по принципу удовольствия, этот «новый» гедонизм в распадающемся на глазах государстве не походил на «пир во время чумы»? Своей суетностью, истеричностью, своим беспринципным конформизмом Арбат подрывал питавшие его корни. Его расхожей эмблемой стали расписные матрешки, вкладывающиеся одна в другую: «Ленин», «Сталин», «Хрущев», «Брежнев», «Горбачев», «Ельцин»...

В январском номере журнала «Огонек» за 1987 год драматург М. Шатров писал: «Начиная с марта 1985 г. мы с надеждой ждем каждый новый день и боимся, а вдруг кончится?» Такое ощущение времени, смесь опасений и надежд, выступало центральным мотивом арбатской вольницы в момент ее наивысшего подъема. Нечто похожее происходило в начале российской Революции, когда А. Блок написал поэму «Двенадцать». Реформаторы-шестидесятники связывали с перестройкой большие надежды, торопили события, волновались и не заметили в спешке, что событие уже состоялось. Явление новой культуры и новой идентичности, явление «Христа» Арбату (или «арбатского Христа») уже произошло — но только не в «венчике из роз», а в колпаке балаганного шута. Произошло чудо: на мгновение чаяния интеллектуалов совпали со стремлениями толпы — и в морозном российском климате возникло какое-то подобие греческой агоры. Улица перестала быть безъязыкой, она научилась — хоть и юродивым языком, бесстильно — выражать себя. Теряющая прежнюю идентичность масса на короткое время обрела адекватную своей сущности форму — образ «коммунального», «гротескного» тела со смещенными пропорциями материального и духовного14.

К середине 90 х годов Праздник Арбата стал постепенно изживать себя. Все самое интересное, что накопилось в московском «андерграунде» за долгие десятилетия, было предано гласности и сразу приобрело завершенный вид. Дальше, по-видимому, стали возможны только имитация и тиражирование. В 1993 году на Арбате впервые за многие годы не отмечался День смеха. Непрочные союзы и объединения распались. Нарушилось хрупкое единство политики, искусства и уличной торговли, которое придавало очарование арбатской культуре в период ее расцвета. Она делается все менее непринужденной: раскованность отдает развязностью, ирония — фарсом, разнообразие — безвкусицей. С крахом советской системы арбатская сатира исчерпала свой предмет и теперь уже превращается в банальное злословие, осмеивая несуществующее. Пародия из формы выражения становится общим стилем, если не сущностью культуры Арбата. Из всех занятий он выдвигает на первый план умение делать деньги, требуя, чтобы ему предавались со всей страстью.

Важно отметить момент завершенности события. «Арбатский синдром» как праздник освобождения, как эпизод площадной, всенародной самокритики перестал существовать — августовский переворот и последовавшие перемены сделали его излишним. Но арбатский тип культуры продолжает шествие по стране, воспроизводясь во множестве подобий. Мы уже упоминали о его влиянии на рекламу, теле- и радиожурналистику, молодежную моду, музыкальные и литературные вкусы. Не является исключением из этого ряда и политика. Сознают это нынешние лидеры или нет, но даже те из них, которые грозятся очистить Москву от «спекулянтов и извращенцев», давно уже говорят на «арбатском» языке и используют все его аттракционные приемы. Они могут уничтожить то, что представляется им средоточием зла, но все равно при этом остаться — «детьми Арбата». Знаток московских традиций О. Шмидт, составивший историко-литературный путеводитель по Арбату, замечает: «Время смоет ту шелуху и пену, которая заполнила сейчас старый Арбат, а история и культура останутся навсегда»15.

Арбатский «рынок» и игры обмена

Арбатский праздник помог стряхнуть старые символы и коды и открыть дорогу новым символическим играм. Мы характеризовали «арбатский синдром» как своеобразный тип коммуникации, или социальный код, сочетающий в себе черты модерна, постмодерна и архаики. Дальнейший анализ показывает, что арбатская культура порождает также своеобразные модели рынка и потребительской психологии. Эти модели значительно отличаются от классических образцов, на которые пытается ориентировать страну неолиберализм.

Уже в начале перестройки по всей Москве стали возникать стихийные «островки» Арбата — у станций метро, в подземных переходах, рядом с вокзалами и крупными магазинами, в других оживленных местах. Любопытно, что у Арбата появился двойник и на респектабельном Калининском проспекте: своеобразная «улица в улице» в виде ряда ларьков и прилавков, идущего параллельно линии универсамов. Нечто похожее на столичную «арбатскую» жизнь имеется теперь в большинстве крупных российских городов. Везде — шум и суета, какая-то первобытная, неистовая торговля из рук в руки, оживленные группки молодежи, вечно жующей, что-то прихлебывающей, пританцовывающей. Одинаковые лица продавцов — часто выходцев из Средней Азии и Кавказа. Даже набор товаров и качество их (очень низкое) одни и те же, только до Уральского хребта — товары в основном американские и европейские, а за Уралом — больше китайских и японских. Не в пример столице, российская провинция живет теперь сытнее и в материальном смысле обеспеченнее, чем раньше. Она теперь тоже хочет получить свою долю удовольствий и развлечений.

Что же представляет собой арбатский «рынок»? Он явно не является эквивалентом капиталистического рынка западного типа с его упорядоченной структурой, исчисляемыми на компьютерах запросами потребителей. Аналогия с восточным базаром также кажется натянутой: на Востоке покупателя стараются привлечь, расположить к себе — тут его хотят оглушить. Профессия купца на Востоке пользуется всеобщим уважением и часто передается по наследству. Здесь же — на арбатском «рынке» — торгуют все кому не лень и чем попало. За мелкими розничными торговцами скрываются крупные полукриминальные организации, спекулирующие импортными товарами. Арбатская «экономика» и преступность — тема для специального анализа. Видимо, до половины гуманитарной помощи, поступающей из-за границы, проходит через нелегальную сеть. Многое перекупается или расхищается из государственных запасов. С экономической точки зрения «Арбат» абсурден, бесперспективен, это признает любой специалист. Но, как уже отмечалось, значение «Арбата» нельзя сводить к чистой коммерции, он представляет собой тип массовой коммуникации, распространяющийся во все более широких масштабах в различных сферах деятельности.

Как бы то ни было, арбатская культура изыскала соответствующую ее запросам экономическую базу в виде российской «толкучки», или «барахолки», и благодаря этому приобретает второе дыхание. Это явление заслуживают того, чтобы присмотреться к нему внимательнее.

Элементарные формы арбатского «рынка» не представляют ничего уникального, а являются лишь выражением стихийного экономического процесса в условиях, когда нарушены нормальные отношения производства и обмена, государство не справляется со своими функциями, и население вынуждено самостоятельно бороться за существование. Рецидивы «толкучки» как разновидности торговли вразнос наблюдались неоднократно в истории России, например, после опричнины, «смутного» времени, после Гражданской и Великой Отечественной войн. Эта торговля вразнос — такой же «бульон» рыночных отношений, как уличная масса — «бульон» социальности. Она построена на обмене из рук в руки, без фиксированных точек контакта покупателя и продавца, без правил. Такая торговля может возникать и в условиях развитой капиталистической инфраструктуры. Как пишет Ф. Бродель, «если когда-нибудь угрожающая тирания магазинов стандартных цен (uniprix), больших торговых площадей станет нестерпимой, нельзя быть уверенным, что мы не увидим, как разбушуется против них — при прочих равных — новая торговля вразнос. Ибо торговля вразнос — это всегда способ обойти установленный порядок, святая святых рынка, надуть существующие власти»16.

Если в низших формах арбатской «экономики» нет ничего специфического, то по отношению к высшим этого сказать нельзя. В арбатской торговле есть нечто, не позволяющее сводить ее ни к первичной барахолке, или архаическому товарообмену. Непосредственно на Арбате торгуют главным образом символическим «прошлым» — рудиментами, осколками старых знаковых форм: пионерскими галстуками, вымпелами и переходящими знаменами, орденами, эмблемами бывшей Советской Армии и пр. В провинции старый символический товар превращается в потребительную стоимость. Например, из пионерских галстуков шьют лоскутные покрывала. Предприимчивые кооператоры выкупают городскую доску почета и используют ее для обустройства торгового ряда. В арбатских играх обмена символы становятся предметами соцкича и лишь потом — предметами торговли, меновой стоимостью. Но эта стоимость носит знаково-символический характер, как и «исходный символ». О том же свидетельствуют и разъяснительные таблички на английском языке, заботливо выставленные рядом с товаром. В данном отношении «Арбат» как экономическое явление близок той «политической экономии знака», о которой пишут постмодернисты17. Деньги как сущность мира и мировая несправедливость торжествуют нынче на Арбате. «Все на продажу и желательно за доллары!»

Потребителя советской массовой культуры довольно метко сравнивали с телом без органов, лишенным способности видеть, чувствовать, осязать18. В противоположность этому культура «Арбата» — витальна и телесна. На место «экономики жертвы» и вынужденного аскетизма она ставит игры обмена со свободной конвертацией власти в богатство и богатства во власть. Ее интересует все что можно видеть, осязать, обонять, трогать руками, пробовать на вкус. Но она же — фабрика грез, вещей-фетишей, воплощающая проекции социальных желаний в действительность. Советская культура относила исполнение желаний в «светлое будущее». Арбатский «рынок» выполняет ту же функцию овеществления потребительской утопии, которую в брежневскую эпоху выполняли валютные магазины «Березка», но куда рядового «совка» не пускали. На торговых улицах, так же как в валютных рядах ГУМа, желаемое «будущее» можно пощупать руками, оно — «здесь и теперь». Раблезианские горы товаров прямо на мостовых: ананасы вперемежку с квашеной капустой, ароматные шампуни и духи, ликер «Amaretto», шоколад «Mars» и «Snickers», голландское пиво, финский сервелат, сотни марок сигарет и жевательной резинки, китайские презервативы, кухонные комбайны, видео «Panasonic», дамский сувенир «трусы в орехе» (кажется, из Израиля). «Неужели все это покупают?» — «Каждый товар найдет покупателя». — «А долго все это может продлиться? Вот вернутся коммунисты и прикроют лавочку». — «Не прикроют. Коммунистам тоже кушать хочется!»

На фоне всеобщей дегуманизации жизни мы видим бьющие родники чувств. И книги и видеопродукция, заполнившие прилавки, свидетельствуют о воспроизводстве новой консьюмеристской психологии. Единицами символического товара становятся готовые образы — реклама, руководства и наставления в правилах новой жизни, например, учебники по хиромантии, бухгалтерском