Секретариат:
+7(495) 782-34-43
Приемная комиссия:
+7(495) 933-26-83
+7(499) 249-20-00
ПОДАТЬ ЗАЯВЛЕНИЕ
НА ПОСТУПЛЕНИЕ
ДЕНЬ ОТКРЫТЫХ ДВЕРЕЙ
x
x

Ваше сообщение отправлено.Мы свяжемся с вами в ближайшее время!

Единая линия
для абитуриентов:
8 (800) 555 80 04
Написать письмо
x

При заполнении формы регистрации я подтверждаю, что ввожу свои данные добровольно и ознакомился с политикой конфиденциальности и правилами обработки персональных данных

x

Ваше сообщение отправлено.Мы свяжемся с вами в ближайшее время!


x

При заполнении формы регистрации я подтверждаю, что ввожу свои данные добровольно и ознакомился с политикой конфиденциальности и правилами обработки персональных данных

Послесловие к Берну

ФИЛОСОФИЯ «Я»: ТРАНСАКТНЫЙ ПОДХОД

Для тех, кто понимает. Именно для них — эта книга. В отличие от таких книг того же автора, как “Секс в человеческой жизни” и, уж конечно, “Психиатрия для непосвященных”.

Наводнение книг для непосвященных. Авторы этих книг зачастую “посвящены” не более, чем их читатели. Когда Берн предостерегает: «Не используйте конфронтацию, когда есть соблазн почувствовать себя более сообразительным, чем пациент, так как в этом случае вы, вероятно, попадетесь в ловушку. Если вы начинаете конфронтацию с Родительского «Но...», то считайте, что вас перехитрили» (с. 37), — это говорится для тех, кто понимает.

Понимающие разглядят здесь скрытую провокацию (“Взрослый” задевает “Дитя”), разгадав тайный умысел автора послесловия: кто-нибудь из “непосвященных” обязательно да откликнется: “Именно эту книгу и буду читать!”.

Кем является читатель для Берна? но если для посвященных, то и разговор с читателем, особенно читателем-профессионалом, — у Берна весьма прямой. И с превосходным знанием дела: “Все вмешательства предпринимаются, исходя из одной цели: излечения пациента. Это соображение преобладает над всеми прочими, особенно - над рефлексией терапевта по поводу того, как данное воздействие будет выглядеть в глазах наблюдателей или звучать на ежедневной конференции. Оно также преобладает над потребностью “заниматься групповой терапией” (с. 51). Много ли на свете книг (если отвлечься от сюжетов, распространенных в художественной литературе), где психотерапевт-читатель фигурирует, по сути, в роли клиента психотерапевта-автора (уважительное отношение к пациенту, разумеется, гарантируется; а “контракт на изменение” — подразумевается). “Ход-перевертыш” узнаваемо Берновский. Для того, чтобы обратиться ко Взрослой инстанции читателя-профессионала, надо учесть, насколько подготовлены к этому его Дитя и Родитель. Вот вам и пример (образец) построения трансакций с читателем. Правда, говоря на языке ТА, речь здесь пока идет о стимуле, что подаётся автором. Какова же реакция читателя? — Я думаю: переживание близости, — вполне простительной, на этот раз, нерасторжимости “контракта” со своим “терапевтом”.

Философия ТА. В чём “основной вопрос”? Поясняя студентам-психологам идею Берновских игр, я иногда с серьёзным лицом спрашиваю их: “Как вы считаете, что является главной проблемой Та (в чем основной вопрос)?” (подразумевается, что я один знаю ответ [1]). Отвергнув, как и требуется по условиям игры, все возможные версии участников, говорю: “Очень жаль, что не знаете! а теперь послушайте!...” Как говорит в этом случае один из наших писателей, “хочу чтобы вы составили своё мнение, и поэтому я поведу вас своими тропами...”

но в клубе профессионалов, с которыми общается в своей книге Берн, не принято играть в игры. Точнее сказать, в этот клуб принимаются только те, кто желал бы избавиться от своих игр. Поэтому я, конечно, не стану спрашивать, “какой вопрос главный?” но остановлюсь лишь на некоторых, имеющих, как мне представляется, принципиальный характер для понимания и развития трансактного анализа.

Развитие личности: самодетерминация или заданность? Вначале — притча из книги Берна “Секс в человеческой любви”. “Последняя степень послушания. Мать всегда говорила ей, чтобы она берегла себя и носила резиновые сапоги, чтобы не замочить ноги; кроме того, она говорила ей: “Чтоб ты провалилась.” Будучи послушной девочкой, она была в резиновых сапогах, когда упала с моста”. Так уж случилось, что теория Берна до сих пор воспринимается многими как теория “запрограммированности” человека воздействиями, которые оказывали на него родители в его детские годы. Другими словами, нередко складывается мнение, что теория Берна - это теория заданности. Появляются “опровержения” в российских публикациях (например, в безусловно интересной статье М.В. Розина [2], Берн трактуется как автор теории, в которой поведение управляется “скриптами”, и этой точке зрения противопоставляется взгляд, что поведение определяется также собственной волей субъекта - будто и не было у Берна идеи “антискрипта”, формируемого Взрослым). Случайно ли также и то, что даже в таком солидном и единственном в своем роде издании, как “Психотерапевтическая энциклопедия” [3], утверждается, будто Берн полагал, что “мы пассивно следуем сценарию и являемся жертвами раннего обусловливания” с. 641)?

Между тем, именно Берн разработал теорию, в которой дана уникальная трактовка саморазвития личности. Слово “само” — строго говоря, совершенно избыточно. Любое развитие — “само”, ибо представляет собой (по определению) внутренне детерминированный процесс. Но всё-таки есть смысл говорить о “саморазвитии” в силу того, что слово “развитие” давно уже в обыденном и квазинаучном языке потеряло смысл особой категории, сплошь и рядом отождествляется с количественном ростом, совершенствованием, прогрессом и т.п. Как бы совершенно запросто, философы, психологи, педагоги говорят о “развитии” личности, даже не задумываясь, насколько корректно предположение о том, что личность способна к развитию, что в ней содержится источник своего собственного движения. Правда, некоторые — задумывается. И вот к каким соображениям приходят.

“Со всех сторон я слышу: человек..! личность..! Вранье всё это: я — сосуд с живущим, саморазвивающимся мышлением, я есть мыслящее мышление, его гипостаза и материализация, организм мысли. И ничего больше” — говорил о себе Г.П. Щедровицкий, выдающийся русский философ [4]. Развивается не личность, развивается мышление — этот тезис неоднократно высказывался им то в мягкой, то в резкой форме.

Я уже комментировал это высказывание однажды. Оно - очень серьезно. Кощунственное сомнение (“а развивается ли личность?”) возникает в связи с тем, что без другого человека никакое собственное развитие индивида не происходит; но этот другой воздействует “извне”, и, таким образом, личность ребенка - вроде бы! — “не самодвижется”, а движима” внешними воздействиями! Правомерно ли в таком случае описывать ее как развивающуюся?

Ответ — правомерно! но для этого необходимо пересмотреть традиционное понимание личности, а именно принять, что личность существует не только в самом индивиде, но и за его пределами, в других людях, которые общаются с ним. Данный индивид отражается в них, а они в нем. Он “включен” в другого человека, идеально представлен в нём, и через эту включенность развивается как личность [5]. Развитие, таким образом, осуществляется “во внутреннем пространстве его личности” (как сказал бы, возможно, Э.В. Ильенков [6]), — но не “подкожно”, а в пространстве связей с другими людьми). Но таковы лишь условия, вне которых термин “развитие” теряет смысл. Вопрос теперь в том, какова роль самого индивида в процессе развитии.

Берну принадлежит совершенно оригинальная точка зрения по этому поводу. В возрасте между четырьмя и семью годами жизни ребенка появляется некто, кто программирует всю последующую жизнь этого ребёнка. Это - Взрослый ребенка. Обычно, пишет Берн, на данном этапе ребенок “начинает устанавливать определенные компромиссы, которые будут оказывать влияния на его отношения с людьми в дальнейшей жизни. Это требует принятия решений, выбора позиции, которая бы оправдывала решения, и отражения влияний, противоречащих этой позиции” (подчеркнуто мной — В.П.). Акты “принятия”, “выбора”, “отражения” — всё это проявления активности ребенка как Взрослого. Внимание, которое оказывал Берн процессу и результатам “решения”, проявляется, в частности, в том, что автор Та дифференцировал “предварительные решения” (принимаемые “с определенными оговорками”), “момент решения” (своего рода, “момент истины”, в который, скажем так, ребенок как Взрослый трансформируется в будущего взрослого как Ребенка), а также “перерешения” (что предполагает деконтаминацию Взрослого, отделение его от Ребенка). “Наиболее важно из вышеизложенного в клиническом плане то, что как формирование характера, так и бoльшая часть явной психопатологии, являются результатами сознательного решения (подчеркнуто мною), принятого в ранние годы. Поскольку мы имеем дело с решениями, есть возможность их перерешать”. Зависимость решений от Взрослого ребенка выделяется Берном с должной категоричностью: он настаивает на том, что решения, “когда они принимались”, “давали наилучший выход”, с учетом тех данных (и способности суждения), которыми в ту пору располагал ребенок.

Это соображение, на наш взгляд, имеет принципиальное значение для построения психотерапевтических воздействий (терапевт имеет возможность искреннее согласиться с клиентом по поводу его прошлых решений, давая ему понять, что тогда, в детстве, они были вполне естественны) [7]. Таким образом налаживается прямое сообщение между сегодняшним эго-состоянием Взрослый клиента и его вчерашним эго-состоянием Взрослый; теперь они могут вдвоём провести границу между прошлым и настоящим, разумным тогда и разумным теперь.

«Взрослые решения», принятые ребенком, часто оборачиваются закрепощенностью индивида в последующие годы (что и создаёт иллюзию «заданности»), но всё же активность Взрослого в прежние годы — это условие «перерешения» в годы последующие [8].

Мы — во времени, или время — в нас? Берн — автор единственной [9] в своем роде концепции личного времени человека. Согласно Берну, эго-состояния Родитель, Взрослый, Дитя — каждое — имеет свои счеты со временем. Задача терапевта - дать Взрослому кард-бланш, особые полномочия в использовании времени, возможность вышагнуть за пределы “сценарного времени”, овладеть реальным временем жизни. Если верно, что эго-состояние Взрослый обладает специфическими потребностями, то “структурирование времени”, несомненно, одна из них. Для того, чтобы подчеркнуть эту мысль, я прибегну к парадоксальной формулировке: не время используется Взрослым под ту или иную потребность (нужду, интерес), а потребности вызываются к жизни стремлением Взрослого тратить время. В зависимости от того, удастся ли Взрослому вступить в свои законные права собственника на время, определяется главное: мотивы господствуют над человеком, или он — над своими мотивами. Такова “философия времени” Берна.

Берн — совершенно конкретен. Он выделяет и тщательно характеризует психологически шесть способов структурирования времени: “уход”, “ритуалы”, “развлечения”, “процедуры”, “игры”, “близость”. Они рассматриваются как противостоящие друг другу и расположены в этом списке “приблизительно в порядке их допустимости, безопасности”). Вопрос в том, насколько завершенной можно считать предложенную Берном модель, и достаточно ли выявлена роль Взрослого в организации и проживании личного времени человеком.

Представляется, что каждая из противопоставленных Берном форм структурирования времени заключает в себе также и некую внутреннюю оппозицию самой себе: соответственно, могут указаны такие формы время препровождения как захваченность (импульсивность, “полевое поведение”), анархия (деструктивность), созерцание (скептицизм, дистанцирование), бездействие (“пустое сознание”, “рефлексивное застревание”, “надситуативная пассивность” [10], “абулия”), разрывы (“и манит страсть к разрывам”- Б. Пастернак), рэкет. Таким образом могут быть выделены двенадцать способов времяпрепровождения (шесть альтернатив):
Захваченность — Уходы в себя
Анархия — Ритуалы
Созерцание — Развлечения
Бездействие — Процедуры
Игры — Разрывы
Рэкет — Близость

Необходимо отметить, что отмеченные здесь “полярные” формы активности - захваченность, анархия, бездействие, дистанцирование, разрывы, рэкет — потенциально не менее привлекательны для личности, чем шесть выделенных Берном способов времяпрепровождения; можно сказать, что каждая из этих форм заключает в себе свой “кайф”).

Итак, какова роль Взрослого в организации и проживании времени? Утверждать априори, что всегда Взрослый “сам” структурирует время, отпущенное ему жизнью, увы, было просто утопией. Вполне вероятно, существуют фиксированные ритмы “включения” той или иной формы структурирования времени. Происходит как бы спонтанная инвентаризация событий и процессов, проживаемых личностью, реставрация того, что составляет содержание жизни, и таким образом обеспечивается ее непрерывность и преемственность (мы говорим в этой связи о “волне инвентаризации”). Так, мы наблюдали индивидуально своеобразные ритмы “ухода в себя” и “возвращения к собеседнику” при задании “думать только о своём”, “не думая о человеке, сидящем напротив” [11] (длительность процесса “не думанья” существенно варьировала от испытуемого к испытуемому).

Однако от Взрослого зависит осознание и поиск путей “перепостроения” времени. И в этой связи представляет интерес мера и характер включенности взрослого в ту или иную форму структурирования времени. От того, насколько действенна эта включенность зависит ответ на более общий вопрос, вынесенный в подзаголовок: “мы — во времени, или время — в нас?”.

Рассмотрим это на примере игры. В любой игре, как мы знаем, согласно Берну, “расплата” предрешена. “Игра - серия скрытых трансакций, последовательно ведущих к определенному кульминационному пункту” (с. 161). Игры разыгрываются многократно, и, по Берну, с одним и тем же исходом. Хотя “игры” — только одна из выделенных Берном форм времяпрепровождения, все равно, трактовка ее как движения к конечному результату, заранее записанному в психике человека, совершенно определенно подкрепляет точку зрения тех, кто видит всю теорию Берна как теорию “заданности” человеческой жизни. Действительно, если учесть, что близость представляет собой лишь крайний полюс использования времени жизни (часто недостижимый), уходы в себя потворствуют мечтам и вовсе не решают проблем, процедуры “программируется извне”, ритуалы абсолютно безличны, а развлечения сводятся к разговорам “на заданные темы”, “в установленной манере”, “имеют тенденцию повторяться” и вообще, “программируются обществом”, то подобная трактовка “игр” (то есть самого “личного”, что нам еще остается) делает нашу жизнь буднично-предсказуемой, или, можно сказать, — бессубъектной.

но возможна и другая трактовка игр. Она сохраняет в неприкосновенности феноменологию игры, но вносит коррективы в понимание ее истоков, создаёт более подходящую почву для установления психотерапевтического контакта и преодоления игр. Это - гипотеза о том, что игры заключают в себе элемент непредсказуемости, непредрешенности ее исходов, что этот элемент неопределенности составляет особое искушение для Взрослого, “цепляет” его за живое. Взрослая часть личности как бы нащупывает грань между возможностью выигрыша и проигрыша во взаимодействии с партнером. Подобно тому, как в акробатике гимнаст многократно выполняем одно и то же упражнение, связанное с риском и победой над страхом, ошибается, вновь пробует, вновь ошибается, те же кульбиты проделывает и игроки, вступающие в общение. Нащупывается грань между тем, на что можно надеяться, а на что нельзя. Речь идет о специфических переживаниях Взрослого, который определяет меру того, что ему доступного или же не доступно. В ряде случаев (“Полицейские и воры”, “Дай мне пинка”, “сексуальные” игры), это имеет вполне отчетливый характер. Можно допустить, что мотивация “грани”, “прохождения по кромке” характеризует вообще игры.

Что в этом случае происходит на уровне Взрослого? Его притягивает, разумеется, не поражение, а как раз другое, возможность избежать поражение, сам процесс избегания (обратите внимание, в чём хитрость: невозможно “избегать”, не приближаясь. Отсюда и риск срыва, промаха, неуспеха. Если человек не играет в жмурки с самим собой, то есть не делает вид, будто испытывает себя на границе, а реально балансирует на краю, то он рано или поздно он, к сожалению, срывается (отсюда видимость того, что ему хочется быть жертвой). Если эти рассуждения справедливы, то игра получает особое экзистенциальное преимущество. Человек, испытавший себя на границе, остро переживает “я”, свою самоценность, субъектность. Такова, если наши рассуждения справедливы, “экзистенциальная выгода” от игры, резон участия в ней Взрослого (хотя, разумеется, есть и другие побуждения, детерминированные активностью Родителя и Ребенка [12]).

Наличие Взрослого, имеющего “свой интерес” в игре, позволяет психотерапевту сразу вступить в плотное взаимодействие с клиентом, чтобы затем получить доступ к Детской и Родительской составляющим игр. В плане теории ясно, что версия вовлеченности в игры Взрослого (с мотивом самоиспытания в качестве субъекта) позволяет рассматривать игры как произвольной организации времени, — один из способов, хотя и несовершенных, самодерминации личности в динамике ее развития.

Кроме того, как нам представляется, может быть выделена еще одна новая крупная единица времяпрепровождения, в которой роль существенна роль Взрослого. Это - “интрига”: многоходовая, вовлекающая не менее трех участников существенно осознаваемая водящим манипуляция; включает в себя управляемое сокрытие, доставляющее удовольствие; “скрытые трансакции”, если они есть в интриге, вполне открыты для самого водящего, они - как предполагает он, остаются скрытыми для другого участника или участников; кроме того, “сокрытие” здесь имеет более фундаментальный смысл; пример: несовпадение информации, циркулирующей в цепях “Взрослый — Взрослый” у трех участников (среди которых один — водящий). Смак от интриги в том, что кто-то из участников “не ведает, что творит”, а интригующий при этом не может быть пойман и разоблачен. Имеет место двойная обращенность водящего - к тому, кто видит (зритель, сообщник или Господь Бог), и - тому, кого держат в неведении или обманывают (это может быть профан, пассивное орудие в руках интригана, но это может быть и серьезный соперник - объект интриги). Интригам противостоит то, что именуют “честным (или “порядочным”) образом жизни” — или ”достойным поведением”.

При интригах цели участников (по крайней мере некоторых) не совпадают или даже противостоят друг другу, что резко отличает интриги от времяпрепровождения, названного Берном деятельностью [13]. Интриги разыгрываются “Маленьким профессором” в союзе со “Взрослым”, которому принадлежит исполнительная власть (“Вот бы хорошо, — говорит Маленький профессор, — наскипидарить!” “О? кей, — отвечает Взрослый, — сделаем так...”).

Очевидно также отличие интриг от развлечений как способа организации времени. “в любом времяпровождении (развлечении - В.П.) его участники только говорят о чем-то и ничего не предпринимают” (а в интригах — еще как “предпринимают!” — В.П.). “Времяпровождения обычно проигрываются из эго-состояния Родителя и Ребенка”, хотя “могут казаться времяпрепровождениями Взрослого”. В условиях интриги водящий может казаться Ребенком или Родителем, в то время как для себя он осознанно выбирают линию Взрослого (скрытые трансакция с позиции Взрослого, как например, в угловых трансакциях из известного примера Берна о продавце).

Какой-либо типологии интриг пока не существует. Но сразу же вырисовывается самое крупное разбиение интриг на “хорошие” и “плохие”. Супер-мотив “хороших” интриг: “Проучить сатану” (“Есть всё-таки Бог на свете!”). И - “плохих” (утвердиться в глазах Господа в роли дьявола). Типология интриг, думается, могла бы быть не менее богата, чем современная типология игр.

Интриги/ Достойная Жизнь в Берновском ряду использования времени могли бы занять своё место между Играми/ Разрывами и Рэкетом/Близостью.

Нет нужды говорить, что только близость обеспечивает полноту субъектности проживания времени. Но переход к близости (в частности в условиях психотерапии) требует умения использовать все варианты “Взрослых включений” во все свойственные индивиду способы структурирования времени.

“Просто слова” или “субъекты, живущие в нас”?

Конкретно, речь идет о реальности Родителя, Взрослого и Дитя. Сам Эрик Берн высказался вполне решительно против мнения тех, кто готов был узреть в его Родителе, Взрослом и Ребенке всего лиедений. Поэтому можно сказать, что Родитель, Взрослый и Ребенок являются не вещами, а названиями”. “в практике ТА, — читаем дальше, — часто говорят так, будто бы мы ими обладаем. Можно услышать следующие высказывания: “Мой Ребёнок хочет повеселиться” или “у тебя сильный Взрослый”. Проблема подобного употребления слов заключается в том, что мы можем скатиться до признания за эго-состояниями их некоего собственного независимого существования, отдельного от человека, о котором мы говорим.”

Насчет того, чтобы признать отдельное от человека существование его эго-состояний, — тут, я думаю, авторы преувеличивают. Ни от кого пока что не слышал, чтобы эго-состояния, подобно гоголевскому носу, разгуливали по Невскому. Достойна внимания другая мысль авторов: будто эго-состояния человека не обладают “собственным независимым существованием”, то есть, иначе говоря, не являются подлинными субъектами его жизни.

Как же обстоит дело в действительности? Обсуждение этой проблемы заставит нас углубиться в категорию “Я”.

...Когда еще Берна не было, “Я” уже было. Не какое-нибудь “родительское”, “взрослое” или “детское”, — просто “Я”. Человечество говорило “Я”, вкладывая в это слово то или иное содержание и обучая детей пользоваться этим словом “как должно” (например, не путать с “ты” или “мы”). “Я” — это феномен культуры и образования. Поэтому бессмысленно разгадывать, что есть “Я” по аналогии с тем, как мы размышляем над загадками так называемой живой и неживой природы. Звезды, планеты, растения, животные не зависят от воли и сознания тех, кто их изучает (так, по крайней мере, хотелось бы думать исследователю). Говорят, правда, что познавание всегда преобразует познаваемое (применительно к микрообъектам это происходит сразу на старте, а применительно к макрообъектам — на финише). Но большинству природных объектов пока еще всё равно, что мы о них думаем. Ведь это мы моделируем, что происходит в мире, а не мир, подобно планете Солярис, моделирует то, что происходит в нас.

Иное дело “Я”. Оно соткано из природного материала (чувства, образы, движения). Но ткач — это культура и отчасти мы сами. Что выткано - в этом мы и пытаемся разобраться, исследуя “Я”. Ему, в отличие от природных объектов, “не безразлично”, что, сообща, мы думаем о нём. Тут уж дело в искусстве и технике “ткацкого ремесла”. У греков это было одно слово: “технE”, что можно перевести как “искусственность”. “Я” это “искусственно-естественное” образование [14]. Познать “Я” — это разгадать, что конкретно культура вкладывает в это слово, и вместе с тем то, что мы сами, часто того не ведая, привносим в него. Поэтому мы можем договариваться о значении этого слова и даже “перезаключать” договор.

Вернемся к Берну. Во-первых, нам нужно расширить объем понятия “Я” за традиционные пределы — иначе просто невозможно корректно определить Берновские “эго-состояния” Взрослый, Родитель, Ребёнок. Новое “Я”, как мы полагаем, должно строиться из тех переживаний человека, которые свойственны не только ему, но и другим людям. “Я” с этой точки зрения есть переживание тождества своих и чужих переживаний, константа “человеческого в человеке”. Такое представление существует в культуре и если Та не воспримет его, то противоречий не оберешься. Например, если исключить переживание тождества своих и чужих переживаний, невозможно будет осмыслить “эго-состояние Родитель” в качестве состояния эго: нам останется “просто” психическое состояние. Точно также эго-состояние Ребенок предполагает тождественность переживаемого индивидом сейчас и в прошлом. Так объединяются переживания, локализуемые “здесь” (в теле самого индивида) и “там” (в теле других индивидов), а также “теперь” (в данный момент жизни индивида) и “тогда” (в другие моменты). И поэтому становится возможным синтез — в пределах одного “Я” — психических состояний “здесь и теперь” (эго-состояние Взрослый), “вне самого индивида, там” (эго-состояние Родитель) и “когда-то давно, тогда” (эго-состояние Ребенок). Такое понимание “Я”, заметим, соответствует философскому (гегелевскому) пониманию “Я” как “живой всеобщности”. Подобное видение свойственно религиозному сознанию. Оно присуще также сознанию поэтическому. И наконец, оно открывается нам в измененных состояниях сознания, например, в медитации, а также при реализации определенных психотерапевтических техник. в дальнейшем мы будем различать в “Я” две “части”: “я сам” (“самость”) и “я другого” (“Ты”) (последнее обнаруживает в себе, при более дифференцированном рассмотрении, “чужое я” (“ино-эго”) и “своё другое я” (“альтер-эго”)). Такое различение позволит осмыслить трансакции, протекающие внутри личности [15].

Во-вторых, можно “приурочить” “Я” к тому или иному моменту времени, говоря об “актуальном Я” индивида. Нужно ввести представление об актуальном Я, а иначе нельзя достаточно разграничить содержания первичной и вторичной структурных моделей, к примеру, отличить эго-состояние Родитель (в первичной модели) и Родитель в Ребенке (во вторичной модели) и т.п. Актуальное Я — это не то же самое, что Берновское “эго-состояние Взрослый”. Актуальное Я образовано переживаниями, которые возникают здесь и теперь, хотя в них могут быть отражены прошлые переживания, а также — переживания, приписываемые другим людям. Актуальное Я способно совершенно свободно “путешествовать” “во времени” и “пространстве”, — путешествовать, в сущности, не сходя со своего места. Мы спрашиваем — почему так? Да потому что переживание тождества переживаний, когда бы, где бы и по какому поводу они не возникали, существует вне переживания времени и пространства. Тут нет никакого движения, а есть лишь, как говорят писатели-фантасты, “нуль-переход”. В сферу актуального Я вовлекается всё то, что сейчас воспринимается “огня без дыма”...

но встречаются и другие случаи: когда вполне правы критики, сомневаясь в том, субъектом или может быть воспринято им под знаком тождества переживаний. Проведенное различие между уже воспринимается и ещё не воспринимается, но может быть воспринято в данный момент позволяет различить в актуальном “Я” такие формы как “самость” и “свое другое”. “Самость” характеризуется актуальным переживанием тождества переживаний индивида во времени. “Своё другое” — переживанием возможности достижения такого тождества с другим индивидом (еще не доведенной до ступени реального тождества). Актуальное “Я” охватывает всё то, что в данный момент индивид признает или может признать своим. Когда мысленно мы переносимся в наше прошлое, мы можем совершенно иначе ощутить себя в этом прошлом. Но в одном случае мы говорим: “Трудно поверить, что это был я!” в другом — признаём сходство. Последнее и служит примером тождества. Когда речь идет о бытии индивида именно “здесь и теперь” (а не “там и тогда”) как содержании его актуального “Я”, мы получаем Берновского “Взрослого”. Соответственно, “Родитель” и “Ребенок” — это те содержания актуального Я, которые вынесены в субъективном пространстве и времени за пределы “здесь и теперь” бытия индивида. Если взглянуть на катексис (психическую энергию в ее Берновской интерпретации), то это и будет психофизический “субстрат” актуального “Я”.

Теперь — и это уже будет третий шаг — нам придется взглянуть на актуальное Я с двух точек зрения: с позиции внутреннего наблюдателя (то есть самого индивида, о котором идет речь, — пациента, клиента, испытуемого) и - с позиции внешнего наблюдателя (врача, психолога, экспериментатора). Соответственно, могут быть выделены субъективная и объективная реальности Я. Субъективная реальность Я — это я в самонаблюдении (интроспективное Я). Объективная реальность Я — это то, каким меня видят окружающие на самом деле, хочу я того или нет (Берн употреблял для этого случая также термин “личность”). Многообразие сочетаний субъективных и объективных проявлений актуального содержится в таблице на странице ... (вы могли бы пока на неё просто бегло взглянуть).

Итак мы уже подготовлены к тому, чтобы ответить на вопрос о том, в каким же образом должны быть поняты Берновские “эго-состояния”: как “феноменологические реальности” (Берн) или - как “просто слова” (интерпретаторы Берна)? Ответ на этот вопрос неоднозначен. Есть случаи, когда критики категорически не правы, а Берн — прав, но недостаточно категоричен. Это класс ситуаций, в которых субъективные и объективные аспекты актуального Я совпадают. Положим, я могу чувствовать себя точно также как в детстве, думать и действовать как ребенок; и кроме того же мнения придерживаются окружающие. Это тот случай, когда я являюсь для себя самого Ребенком, и - столь же Ребенок в глазах окружающих. Полное соответствие двух феноменологических реальностей — “интроспективной” и “поведенческой”! и в этом случае, конечно, неверно считать, что Ребенок здесь — всего лишь “слово”, “знак”, “условное обозначение”. Уж слишком явным и неопровержимым образом обнаруживает себя здесь “детское”. Но в тоже время было бы неправильным объявлять Ребенка всего лишь “феноменологической реальностью”, опуская при этом главное: что это - Ребенок как таковой, особый субъект, сущность, лицо, чьи специфические проявления фиксируются наблюдателями. “Я знала одного одаренного мальчика, которому было всего шесть лет. Это был Боря Пастернак”, — говорила великая Фаина Раневская о другом великом человеке, будучи знакома с ним отнюдь не в его юные годы; я не стал бы приводить этот пример, если бы не только в облике — о чем могу судить лишь со слов актрисы, — но и в стихах Пастернака не было так ощутимо присутствие Ребенка. Точно также истинными субъектами (а не просто “словами” или даже “психологическими реальностями”) следует признать состояния Родительского и Взрослого “Я”, когда их проявления, фиксируемые изнутри (интроспективно) и извне (с точки зрения внешнего эксперта) адекватны друг другу. Бессмысленно убеждать человека, что его Взрослый или Родитель условны или существуют лишь “наполовину”, если он живо ощущает себя и фактически обнаруживает себя подобным образом? Тот случай, когда ни “дыма нет без огня”, ни что Родитель, Взрослый и Дитя — “вещи”, а не “слова”, и, вместе с тем, прав Берн, не избавляющий нас от сомнений: а не являются ли его “эго-состояния” всего на всего психотерапевтическими метафорами или, как часто говорят сегодня, “психотерапевтическими мифами”? и таков класс ситуаций, в которых субъективная и объективная реальность “Я” не совпадают. Представим себе взрослого человека, который буквально “живет минутой” (“здесь и теперь”), считая, что действует, мыслит, чувствует как того требуют от него обстоятельства; но всё это происходит в условиях глубокого гипноза, когда ему внушен возраст пять лет. Есть экспериментальные данные (исследования Н.Б. Березанской, В.Л. Райкова, О.К. Тихомирова), в которых показано, что в такой ситуации испытуемые обнаруживают те же особенности мышления (нарушение законов сохранения и т.п.), что и дети в знаменитых экспериментах Пиаже. Восстановление “феноменов Пиаже” при гипнотической регрессии возраста - одно из потрясающих открытий. К сожалению, оно было сделано уже тогда, когда Берн не мог о нем знать. А ведь какой был бы аргумент в пользу “феноменологической реальности” эго-состояния Ребенок! но всё-таки вопрос сохраняется: а можно ли утверждать , что эго-состояние Ребенок в этом случае — нечто большее, чем “феноменологическая реальность”, а именно полноценный субъект, истинное дитя во плоти взрослого человека? Строго говоря, нет! Ибо испытуемый в этот самый момент Ребенком себя отнюдь не считает. В своей собственной, автономной системе координат он мыслит и ощущает себя живущим “здесь и теперь”, то есть, в терминах Берна, является для себя самого Взрослым, которому нужно справиться с весьма непростой задачей (например, такой: “Почему луна не падает?” Ответ: “Потому что она гвоздочками к небу прибита”). Испытуемый вовсе не чувствует себя “маленьким”. Он выполняет серьезную деятельность, которая впору лишь его Взрослому1. Но в то же время его поведение нельзя назвать поведением Взрослого, ибо сейчас он находится “в другом времени” — своем прошлом. Кто же находится перед нами, если это не Дитя, и не Взрослый? Ответ: “Взрослый с чертами Дитя”. Парадоксальная комбинация взрослого и детского “Я”: две феноменологические реальности: взрослая (в глазах интроспективного наблюдателя) и детская (в глазах стороннего наблюдателя) в нем выступают едино. Что-то вроде кентавра (дело вкуса решать, какую часть Я — детскую или взрослую — считать головой или корпусом этого существа). Серьезный вопрос: является ли это существо чем-то реальным или оно столь же сказочно, что и кентавр?

Ответ зависит от нас. Возможны два варианта. Мы можем сказать, что это всего на всего “конструкция нашего воображения”, не заключающая в себе никакой реальности. И не найдется ни одного человека на свете, кто бы смог опровергнуть это. Но нам доступно и другое решение. Мы можем сказать: “Допустим!” То есть принять допущение, что