"Бессознательное влечение, осознанный выбор"
Секретариат:
+7(495) 782-34-43
Приемная комиссия:
+7(495) 933-26-83
+7(499) 249-20-00
ЗАКАЗАТЬ ЗВОНОК
x
x

Ваше сообщение отправлено.Мы свяжемся с вами в ближайшее время!

Написать письмо Расписание
мероприятий
x
x

Ваше сообщение отправлено.Мы свяжемся с вами в ближайшее время!

ПОДПИСАТЬСЯ НА
РАССЫЛКУ
x

Письма из недалекого прошлого

Свободная мысль», 1993, № 7, СС. 79 - 89

Александр ЗАХАРОВ
Наталья КОЗЛОВА

ПИСЬМА ИЗ НЕДАЛЕКОГО ПРОШЛОГО ***

Выражение «хомо советикус» нынче в большом ходу. Это, можно сказать, одно из ключевых понятий современного социального словаря, употребляемое и к месту, и не к месту. Неудивителен всплеск теоретического интереса к советскому человеку как культурно-антропологическому типу, стилю жизни, роду цивилизации, которую, между прочим, худо-бедно называли «вторым миром». Сейчас уже многие считают, что эта цивилизация была словесной, а центром ее явилась идеология. Действительно, идеологические символы казались важнее всего прочего. Скудное воображение политика-идеолога играло в обществе более существенную роль, чем воображение экономиста или инженера. Слова складывались в идеологемы или, скорее, мифологемы, и люди пытались владеть словом как элементом власти. Уходя в прошлое, эта цивилизация выбросила на поверхность исторической жизни последнее, что у нее оставалось, — протуберанцы слов, не связанных с действительностью...

Плетением словес занимались не только «наверху». Свои игры шли и «внизу». В этом мы убедились, изучая письма, адресованные средствам информации периода перестройки и постперестройки (1987 — 1991 годы)1. Тот период был по-своему замечателен. Эти годы — «золотой век» эпистолярной активности граждан, когда общественная роль прессы и соответственно число подписчиков были очень высоки. В конце прошлого года «Московский комсомолец» зафиксировал падение уровня подписки в 100 раз по сравнению с предыдущим. Рост цен на печатные издания не только неизмеримо сужает круг подписчиков, но и меняет их состав: периодику теперь выписывают либо люди состоятельные, либо профессионалы. Таким образом, анализ писем, о которых здесь пойдет речь, — одна из немногих возможностей изучить мир массового сознания по текстам, возможность тем более редкая и ценная, что прежде этот мир бытовал в форме устного нарратива.

Погружение в мир писем — это погружение в повседневность с ее рутиной и самоочевидностью, с ее недоумениями и обидами, а также в идеальный план той же действительности, в мир желаний и надежд, без которых не бывает жизни. Вероятно, те, кто деятелен и удачлив или хотя бы только деятелен, в газеты и журналы обращаются редко. Но если было время, когда обращались миллионы людей, — значит, они в том нуждались, значит, им необходим был собеседник, советчик, нужна была духовная и нравственная опора, какой-то высший арбитр — тот, кто их рассудит, услышит и поймет.

1 Письма читателей были предоставлены центром документации «Народный архив» («Правда», «Труд», «Огонек», «Московский комсомолец»), а также отделом писем журнала «Смена». Далее по тексту в скобках указываются месяц и год написания письма.
© «Свободная мысль», 1993, № 7

80

Думается, нашего скромного обзора писем будет достаточно, чтобы понять: причину не вчерашней, а сегодняшней, столь болезненной и заметной утраты смысложизненных ориентации и разрушения ценностей не свести к происшедшим за эти годы «простым» социально-экономическим изменениям. Понимание мощного сдвига общественных настроений может быть приближено анализом того, что люди считали обычным и естественным, что составляло для них фон «нормального» существования в начале перестройки.

Мир самоочевидностей

Как следует из писем, тогда была широко распространена уверенность в том, что общество нуждается не в коренных реформах, а лишь в некоторой переделке. Эта вера не была иллюзией одного лишь М. С. Горбачева, как многие пытаются утверждать теперь, спустя восемь лет. Например, юноша-студент писал, что «ленинское наследие — отправная точка, от которой необходимо самостоятельно идти вперед» (VI, 1988). Как идти, куда? Ответ казался ясным: нужно привести действительность в соответствие с идеалом, с декларируемыми нормами и ценностями. Поздравляя сотрудников «Огонька» с новым, 1988 годом, читатели желали журналу «быть преданным и верным бессмертным заветам нашего вождя, Великого Учителя Владимира Ильича Ленина» (XII, 1987). Перестройка воспринималась как процесс, целиком отвечающий духу социализма и Советской власти.

Корреспонденты долго не подвергали сомнению и руководящую роль партии, ее право на эту роль. Речь скорее шла о том, чтобы «партия открыла ворота тем, кто желает активно участвовать в перестройке» (VI, 1988). Общественная ценность членства в КПСС почти никем не оспаривалась. Так, старый профессор биологии из Ленинграда добивался как высшей справедливости восстановления своего членства в партии «еще при жизни» (VIII, 1988). Авторы писем 1987 года возлагали большие надежды на XIX партийную конференцию, полагая, что от нее «будет зависеть стратегия перестройки на ближайшие годы» (VI, 1987). Обращавшиеся в «Огонек» напутствовали редактора журнала как делегата будущей важнейшей конференции.

В общественном сознании господствовало мнение о существовании единственно верного пути, от которого страна так сильно и неоднократно отклонялась. «Казалось бы, яснее ясного: мы должны были идти по пути, указанному Лениным. Вопрос, как Сталин мог пробраться и занять место такого гения, как Ленин» (VI, 1988).

В редакционной почте перестроечного периода то и дело встречается столь знакомый нам оптимизм: «Перестройка, перестройка! / По земле родной идет, / Перестройку класс рабочий / Никогда не подведет» (II, 1989).

Жизнь шла по все тем же старым правилам. Чуть ли не всякая личная проблема воспринималась, изображалась как государственная, а себя человек «любил» значительно «меньше», чем государство и партию. «Это не личное дело, а государственное» (II, 1991) — этот рефрен будет повторяться еще долго. Любой межличностный конфликт переводится на язык борьбы за интересы государства и всеобщую социальную справедливость. Бытовая проблема вызывает поток писем в ЦК, КПК, «на съезд».

Советские ценности еще сохраняются. К примеру, ценность звания «Ветеран труда». Не получившим его пожилым людям «стыдно от своих детей и от людей» (IX, 1991). Сохраняется мир советской топонимики как жизненная среда. Скажем, написание адреса: «Ул. Максима Горького» (III, 1991). Но все же мир меняется — в чем-то постепенно,
© «Свободная мысль», 1993, № 7

81


в чем-то обвально, сразу, вызывая растерянность: «Дорогие друзья, товарищи или господа (даже не знаю, как в наше время обращаться)» (IX, 1992). Что же касается изменений тотальных, то, например, эпитет «советский» вдруг начинает прилагаться ко всякому имени существительному, подлежащему отрицательной оценке. Изменивший муж или возлюбленный отныне ни больше ни меньше, как «продукт советской системы» или просто «советский козел». Происходит разительная переоценка образа Запада и западного человека. Начиналось: «буржуи хитрые, умные, поджарые, спортивные» (XII, 1988), а кончилось мифом о Западе — светлом царстве. «Почему за границей писатель может жить на свои гонорары, а наш бедствовать?» (IX, 1991) — утверждение это, как известно, не соответствует действительности. «Так где же законная справедливость? Почему на Западе все равны перед законом? А у нас преступники те, кто правит и держит власть» (IX, 1991). И помочь человеку — новое открытие! — теперь могут только доллары да «умные люди за рубежом» (IV, 1991). Из царства желтого дьявола Запад превратился в мир, где могут исполниться самые фантастические желания бывшего советского человека.

Оказалось, что при определенных условиях былые ценности довольно легко могут быть сменены на противоположные, но общая структура картины мира при этом остается прежней. Мир, как и раньше, делится на две части: в одной — царство добра, а в другой — империя зла. Третьему, как это всегда бывает в манихейской картине мира, не бывать. Происходит ритуальное «переворачивание» сторон ради восстановления цельности и непротиворечивости, но не развитие, не усложнение. Отчего? Только ли в том дело, что «советский человек ждать не может» (III, 1989)?

В массовое сознание через средства массовой информации была заброшена тема «ошибка виновата или система?», и читатели быстро согласились: дескать, да, система виновата! Тут же появилось страстное желание «жечь завалы сталинско-брежневского периода, завалы, мешающие ходить по земле честным людям» (VI, 1988). Для очень многих перестройка означала открывшуюся возможность «разобраться, кто на самом деле враг народа» (X, 1988), «назвать взяточников и врагов по имени» (X, 1988). А как с ними поступать — рецепты известны: «проводить регулярные чистки партии времен Ленина, чтобы избавиться от нечестных руководителей, бюрократов, и тогда поднимется инициатива и критика» (V, 1988).

Излюбленные методы — давление, розыск, дознание, репрессии. По этому поводу нет разногласий между здоровыми и нездоровыми людьми: все согласны. «Дело в том, что у меня навязчивая идея, — пишет корреспондент. — Отобрать у человечества навсегда алкоголь и курево. Что я только не делал ради этого: писал письма в ООН, объявлял себя заложником... и это на протяжении семи лет... Вот и посоветуйте. Может, мне оставить человечество в покое?» (X, 1991). Правда, у людей вполне здоровых идеи оставить человечество в покое тоже не возникает: «Нам отведено не так уж много времени жить на этом свете и поверьте надо его использовать как можно лучше а для этого надо уничтожить тех кто мешает нашему народу от скверны очиститься» (II, 1991, текст без запятых). Коль скоро враг «узнан в лицо», надо бороться с ним беспощадно, без всяких правовых изысков. «Сейчас главное, чтобы закон был жестче с нарушителями, провокаторами, с бандитизмом, провокацией, врагами народа» (II, 1991). Правовое регулирование — абстракция, не знают люди, с чем его едят. Раньше партийный работник выступал в качестве «жреца Фемиды», если он, конечно, был честен и справедлив. Теперь главным стражем правопорядка объявляется обществен-
© «Свободная мысль», 1993, № 7

82


ное мнение (XII, 1987). И вообще, «чтобы бесплодным сделать зло, оставим смертную казнь» (II, 1989). Правозащитная деятельность видится чем-то фасадным, красивым «трепом», предназначенным для Запада, а не для внутреннего потребления: «Легко, скажем, Сахарову рассуждать, / Перед заграницей быть чистым, / Но если б его хоть минут на пять / Отдать прежде, чем языком трепать, / Нашим местным садистам» (II, 1989). Ключевые фигуры этого сознания — праведник, терпящий несправедливость, и праведник с мечом карающим.

Но кто же они, «враги»? Самый главный враг — аппаратчик-бюрократ, который мешает вождям общаться с массой, но «в руках которого все рычаги»: «Надо принять и реализовать практику нейтрализации и размыва негодного аппарата, принуждения его к действию в интересах перестройки, а не в интересах своей чиновничьей касты... Высшее руководство страны должно обратиться к народу, минуя аппарат, через голову аппаратчиков» (VI, 1988). К аппаратчикам может быть причислен кто угодно, в том числе все те, кто занимается нематериальным трудом. Самый живучий враг — мафия, которая наряду с КГБ преследует не только отечественных душевнобольных, но и здоровых людей. Мафия в парткоме, в милиции и, конечно, в государственных органах... Начальство как таковое — тоже начало враждебное.

Итак, прорвавшихся к власти врагов надо «уничтожать». Как, какими средствами, кто это будет делать — ответы на эти вопросы в сознании не умещаются. По меньшей мере их надо сменить, полагают некоторые. На кого? Если судить по письмам начала перестройки, то на таких деятелей, как Дзержинский, Каменев, Орджоникидзе, Бухарин. Потом эти фигуры исчезают из поля зрения, как будто их никогда и не было. Сначала думали увековечить память погибших большевиков-ленинцев, потом пришли к выводу, что они тоже враги народа. Посыпались многочисленные письма о переименованиях, перезахоронениях... Похоже, перетаскивание бренных останков былых кумиров становится любимым национальным чаянием: перезахоронить Сталина, потом побыстрее Ленина и всех тех, кто лежит у Кремлевской стены... Разрастается идея ликвидировать закрытые распределители, поликлиники, санатории и т. п. (вместе с руководящей ролью партии) — словом, сменить все и забыть...

Гласом вопиющего в пустыне звучит скептическая реплика одного из корреспондентов: «У нас теперь перестройка, и все так быстро перестроились, что диву даешься, как такая ненависть копилась столько времени». И далее — гипотеза: «Может, не приди к власти большевики, окажись их большинство за границей и наступила перестройка, то все бы теперь писали воспоминания эмигрантов-большевиков и костерили виноватых и везде приводили слово «если бы» (IX, 1991). В большинстве писем конца 80-х годов звучит убежденность: перестройка не для элиты, а для «простых людей — строителей социализма» (V, 1988). Но для этих «простых» людей справедливость равна равенству. Когда подвергается критике настоящее или каким-то образом представляется желаемое будущее, когда авторы говорят о справедливости, то речь идет о старом, исторически знакомом — «поравнять». Люди, разумеется, сознают, что в жизни достичь идеала равенства несколько затруднительно. Это, казалось бы, неразрешимое противоречие разрешается путем признания почти что природной иерархии, где каждый ранг наделен соответствующими привилегиями. Потребление «по чину» в общем-то не смущает. Поэтому восстановление справедливости часто видится как переход в другую категорию, например при получении пенсии. За чаяниями равенства нередко видна жажда иерархизации, привычка к ней.
© «Свободная мысль», 1993, № 7

83

Сознание большинства корреспондентов отличается стремлением к простоте. Как уже отмечалось, оно предпочитает белые и черные цвета без промежуточных оттенков. Палитра проста: Запад / Россия, «Огонек» / «Молодая гвардия». С одной стороны, упростительские тенденции проявляются в уверенности, что история творится «по воле начальства». С другой — во враждебности к элите любого рода. Морализирующее сознание как бы стремится к реализации простой схемы взаимодействия вождей и массы без всяких посредствующих структур. «Без посредников» — вот пафос этого сознания, который не соответствует практике функционирования сложных обществ. Этим людям не терпится «покончить с зависимостью трудящихся от администрации, вернуть массам узурпированную власть над средствами производства. Чиновники — от производства ли, от педагогики ли только мешают» (X, 1988).

Хорошее общество, в представлении многих, — «простое» статичное общество равенства, где «прекращены скачки в ценах», где «у тружеников твердая зарплата», где «достигнуто время распределения по потребностям бесплатно» (V, 1988). Авторы писем, как правило, применяют простые критерии к сложнейшим проблемам, к сложным многоуровневым социальным системам. Очевидно например, что множество «криков души» требует ответов не из отдела писем, как бы тепло они ни были написаны, а от учреждений, которые занимались бы социальной адаптацией (бывших заключенных, инвалидов, вообще людей, попавших в трудное положение). Вероятно, это упрощение — данность, с которой следует считаться любой управляющей инстанции, в том числе и средствам массовой коммуникации.

Свидетельство «темной ясности» этого сознания — отсутствие четких представлений не только о тонкостях культуры или морали, но даже об элементарном человеческом достоинстве. «Ты пишешь, что твое человеческое достоинство унижают, но как? Я понимаю унижение физически, изнасиловали, избили, но как можно еще унизить человека?» (X, 1991). Или — письмо из тюрьмы: «Я попал сюда из-за своей девушки, знаешь, я никому не позволял говорить при ней плохие слова и тем более прикасаться к ней, и вот итог — я здесь...» (IX, 1991). «А в той компании все одевались в «варёнки»... Мне, само собой, тоже хотелось. Пошла воровать... Что делать? Идти на панель, но там тоже давка» (I, 1992). Словом, наивность Каина до убийства Авеля...

Характерен расчет на эффект простых действий, изменение какого-либо одного социального параметра. Не исчезает и вера в «главное звено», ухватившись за которое «мы резко двинемся вперед». В качестве такого главного звена может выступать, например, производство водки: уменьшить — будет порядок и здоровое общество. «Вот только и слышу, что надо расширить производство спиртного. Почему же никто не пишет, что задницу уже нечем прикрыть, белья для женщин нижнего нет уже три года, конфет никаких, а на водку есть и сахар и все... Тут надо сделать, чтобы меньше было спиртного, иначе в нашей стране не будет здорового общества, а значит, порядка» (I, 1991). «Главным звеном» может быть и «истина»: «Монополия истины объективно, абсолютно, вечно присутствует во всем. Безусловно, это не иллюзорная истина — Бог, а естественная истина. Каждый человек и человечество должны учиться причастности к истине и использовать ее в перестройке» (XII, 1987). Можно привести текст, где напрямую связываются способ избрания президента и появление большего количества еды: «Президента нужно избирать всем народом, а не назначать, как это делается во всем мире, зато везде и продуктов изобилие» (II, 1991).

Перестройка породила в обществе революцию надежд именно по-
© «Свободная мысль», 1993, № 7

84


тому, что люди верили: в результате перемен реализуется идеал простоты, цельности, равенства. В противоположность ожидаемому процесс реформ разрушил порядок мира. Как это формулируется авторами писем, «оказалось, что перестройка не для народа». Весь мир, по видимости, перевернулся, сменились все имена и названия, а царство Божие на Земле не наступило. Более того, жизнь предлагает «новый принцип», равенство уже не является органическим элементом новой идеологии. Крушение привычных ценностей порождает чувство оставленности и ужас перед действительностью: «Почему мир так устроен? Если человеку хорошо, для него делается все, чтобы было еще лучше, если плохо, то делается все, чтобы было еще хуже» (IX, 1991). От такой действительности «маленький» человек стремится уйти, не пытаясь в ней разобраться, ибо его сознание не способно искать выход путем перебора вариантов и выбора «лучшего», то есть целерационального действия.

Складывается впечатление, что, разочаровавшись в этом мире, авторы писем как бы уходят в мир иной — мир грез и ожидания чуда. Эти грезы отражают в преломленном виде их представления о реальности и самих себе, представления, которые определяют поведение. Они же свидетельствуют о повышенно-эмоциональном переживании конфликта с действительностью.

Мечты и грезы

Если попытаться кратко охарактеризовать перемены в мире грез, то можно, вероятно, сказать, что произошел отход от социально окрашенной мифологической грезы. А чем иным были перестроечные мечтания? То, что называют социалистическим мифом, было для людей способом историзации бытия, переводом идеологем в интенсивный, аффектный мир реальных переживаний. Чтение писем, выстроенных во временной ряд, свидетельствует: не может идти речи о демифологизации. Налицо смена мифа, вернее, выход на первый план более глубоких ею пластов — сказки, мистики и прочих видов фантазии. Совершается переход к «нецензурированной» грезе.

Одни ищут путь к «биологическому бессмертию» (IX, 1991). Другие переживают жизнь книжных героев, что «окрашивает мрачную картину бытия» (VIII, 1991). Окружающие часто кажутся непригодными для общения, поэтому хочется пообщаться с «дальними». И летит письмо: «Я хочу быть, если это возможно, твоей девчонкой, хотя мне все равно, что у тебя за прошлое» (IX, 1991). Иные жаждут встречи с призраками. В одно и то же время люди боятся одиночества, молят о помощи и грезят «в пустоту». Они ищут взаимопонимания и сочувствия, но в их письмах «о жизни, о любви» — сплошной нарциссический монолог.

Девушки желают выйти замуж и просят редакцию помочь найти «подходящего мужчину» — «доброго, одинокого, обеспеченного», а «возраст значения не имеет» (VIII, 1991). А мужчины? «Я физически здоров, но морально чувствую себя инвалидом... И найдется ли такая женщина, которая может исцелить душу?»

Деловых, практических писем немного. Но и те, что есть, представляют собой почти что хлестаковский полет фантазии: «Я прошу оказать мне помощь моральную или материальную. Так как жизнь сейчас, вы сами знаете, тяжелая. Моральная помощь будет заключаться в том: вы будете подсказывать мне, где можно достать по низкой цене строительные материалы, лес, цемент и т. п. Если у вас есть возможность оказать мне материальную помощь, то она заключается в том: только финансами, т. е. деньгами» (X, 1991).

Некоторые читатели требуют: «больше мистики и зрелищ» (X,
© «Свободная мысль», 1993, № 7

85


1991), больше сенсационных материалов — «хочется, чтобы они были в каждом номере» (IX, 1991). «Мы хотим смеяться, ужасаться, задумываться, узнавать интересное... Сейчас наша страна должна встать па мирный путь строительства благополучия каждого человека, после 70 лет борьбы» (I, 1992). Авторы как бы желают компенсировать время, потраченное «на борьбу». Раздаются призывы: больше любви и эротики. «Я не имею ничего против голых красивых женщин, позирующих непринужденно при хорошем воспитании», — пишет пятидесятилетний москвич (X, 1988). Люди жаждут получить по почте книгу «Азбука секса» и жалуются, что пересылочные фирмы обманывают их (I, 1992). Конкурсы красоты вызывают обвальный поток писем. Восхищенный мужчина разразился стихами: «Где-то под полом мяукают кошки, / Ты же спокойно сидишь на обложке, / В синем пальто элегантна и мила, / С первого взгляда меня ты пленила» (II, 1990). Преподавательница вуза из Минска протестует: «О какой красоте может идти речь, о каких вкусах! Вы же изобразили мокрую бездомную ворону... выхожу из числа подписчиков» (II, 1990). Ее коллега из Тюмени резюмирует: «Нет, не красота спасет мир, а милосердие, любовь к обездоленным детям, искалеченным душам, доброта» (II, 1990).

Новые увлечения, новые кумиры... Рабыня Изаура, Санта-Барбара, В. Цой, Кашпировский, колдуны, американские пасторы-проповедники, экстрасенсы, призраки, провидцы, нечистая сила («полтергейст»)... Кашпировского ждут как мессию: «Вечерами слушаю и как будто сто пудов грязи с меня уйдут после этого» (I, 1991). И попутно объясняют, почему Кашпировский устраивает больше, чем православный священник: «У меня есть записи с телевизора Кашпировского... Я их сличил с проповедью церковнослужителей. Чем эти передачи разнятся? У Кашпировского легкая успокаивающая музыка и беседа, каких миллионы других у каждого ежедневно с такими же смертными. У церковнослужителей что-то напоминающее за упокой, мольба «спаси», конец приходит всему. Так что же вреда больше приносит человеку?» (I, 1991). «Почему народу не дают Кашпировского? Ведь лозунг — «все для народа!» А на деле?» (XII, 1991). Выходит, традиции мировой религии этому сознанию не по вкусу. Религия требует от верующего определенных духовных и нравственных усилий — тут же ищут лишь легкого и быстрого успокоения (и желательно бесплатно). Разум при этом тоже не в чести: «Если не сделаю это сию минуту, потом уже подключится здравый (жестокий) разум и скажет мне: «зачем тебе это надо?» (X, 1991).

Для уяснения «механизма» работы такого сознания есть смысл обратиться к письмам «о любви, о жизни, о человеческих отношениях». Журнал «Смена», например, регулярно печатал «крики души», на которые читатели откликались. «Крики» интересны тем, что в них как бы сталкиваются реальные обстоятельства и способы реагирования на них, факты и авторский нарратив. Выясняется, что авторы намереваются действовать (трудно сказать, конечно, насколько серьезны эти намерения), исходя не столько из обстоятельств собственной жизни, сколько по канонам романа с продолжением или телесериала. Молодая женщина из Владимирской области, живущая в однокомнатной квартире с мужем-пьяницей и пятилетней дочерью, приглашает к себе жить (сообщает, как добраться) другую молодую женщину, которая брошена мужем, а потому ненавидит своего ребенка, о чем она и поведала народу через журнал «Смена» (IX, 1991). А жительница рабочего общежития из Перми, 20 лет от роду, предлагает этого несчастного ребенка тут же усыновить (VIII, 1991). Реальная канва еще одного из писем такова. Муж — «открытая душа», знакомится с человеком в такси, пьет с ним,
© «Свободная мысль», 1993, № 7

86


потом грабит и попадает в тюрьму. В изложении автора эта история подается по канонам мелодрамы: муж — только «страдалец», терпящий зверства, которые чинят над заключенными «начальники». Собственная история кажется этой женщине «трогательной»: любовь, случай-ность, испытание разлукой (тюрьмой), счастливое спасение, любовь, судьба. Письма «о любви» являют собою наглядную обобществленность бытового мифа, сказочную историю, которая непременно должна увенчаться хэппи-эндом: «Мне было плохо одной и трудно... Мое терпение и успокоение было вознаграждено счастливым концом» (IX, 1991).

Среди писем «о жизни, о любви» выделяются послания заключенных. Для человека из «зоны» характерны романтизация и мелодрамати-зация собственного образа. Он обычно — борец с «системой, страшной и беспощадной», с «мельничным жерновом, перемалывающим человеческие судьбы» (IX, 1991). Поражает смешение жизненной правды (только такая убежденность помогает выжить и сохранить достоинство в условиях, далеких от гуманности) и ходульной «эстетизации». Судя по письмам, заключенные любят читать. Часто они начинают интересоваться книгами и подписываться на те или иные издания, только попав в «зону»: «...С 1983, как посадили, так и начал выписывать (на свободе не хватало время)» (VII, 1991).

Читая эти письма, попадаешь в мир архетипических универсалий. Ключевые слова в этих стилизациях: «зэки», «тюрьма», «будущее», «женщина», «счастье», «судьба», «надежда», «любовь», «человек», «жизнь». Такие выражения, как «зло в мире», «ошибка жизни», «роковой случай», «чистая душа», «милиция» и «старушка мать», обычно ставятся в ряд. Здесь нет ясного осознания, допустим, различий в культуре или в воспитании, столь значимых в жизни. Акцент делается на случайностях судьбы. Недаром столь серьезно отношение к астрологии. Ведь «астрологическая картина мира» диктует человеку не столько обдуманную, тем более морально ответственную линию поведения, сколько выбор нужного момента или некоего уже готового образца для действия: «Если ты по гороскопу Овен, тогда вообще стыдно руки опускать» (X, 1991).

Авторы писем, как правило, не «вникают» в обстоятельства жизни, лишь накладывают на них мифологическую схему. При чтении возникает впечатление ирреальности и данного типа мышления, и соответствующего ему жизненного пространства. Но для обладателя этого сознания — с его естественной (в терминологии Э. Гуссерля) установкой — жизненный и символический планы равно реальны, а значит, и взаимозаменяемы. Тексты отличают инфантилизм и «свежесть», своего рода подлинная жизненность, усиленная простодушной серьезностью тона. Однако слова употребляются как бы не по назначению, не к месту. Совмещаются несовместимые категории, оценки, как, впрочем, и обороты речи, относящиеся к разным стилистическим рядам. В результате любая тема, любой предмет компрометируются словами — то грубыми, то «галантерейными», умилительными, — создавая эффект гротеска. Носителям этого языка и связанного с ним типа сознания неведомо, что порождение или даже простое сохранение ценностей может требовать и знаний, и усилий, и самоограничения, страдания, жертвы. Тем языком, которым они владеют, ценности могут только разрушаться.

Я тоже человек — вопиет со страниц каждого письма. Я хочу человеческого к себе отношения, как бы низко я ни пал. «Мои стихи безграмотны, но в них истина человека из-за колючей проволоки... Я тоже мечтаю о чистой любви, о ребенке, о семейном благополучии, и я прошу... верить, что здесь сидят люди, а не звери» (X, 1991). Человек / зверь — тут одна из главных значимых оппозиций. Другой автор словно
© «Свободная мысль», 1993, № 7

87


опровергает приведенное выше: «Хоть убей меня, я не верю, что человек после тюрьмы не становится чудовищем» (IV, 1992). Как нам кажется, массовое сознание проговаривается здесь о самой глубокой ране, нанесенной социальными катаклизмами. Авторы словно бы спрашивают себя: «Люди ли мы еще или уже потеряли человеческий облик, способны ли мы во что-то верить, надеяться, стремиться к лучшему или нас пора на свалку?» К этому симптому следует отнестись очень внимательно. Можем ли мы судить, чья трагедия трагичнее: пастернаковского Юрия Живаго или зощенковского Мишеля Синягина? Во всяком случае, боль все люди ощущают одинаково. А потому и с моральной, и с практической точек зрения стоит прислушаться к мнению женщины, которая определяет себя как «повидавшую людей»: «Плохих людей нет, у каждого человека своя трагедия. Я всех людей уважаю и люблю» (IX, 1991).

«Маленькие» люди, что же дальше!

Нельзя уклониться от принципиального вопроса: можно ли считать людей, образующих описанный нами культурно-антропологический тип, какой-то неполноценной категорией, заслуживающей своей горькой участи? Мол, если эти люди — «ниже рынка», то так им и надо. Думается, что так называемые защитники прошлого, чьи письма встречались нам довольно часто, бессознательно протестуют против того, чтобы история, то есть их собственная жизнь, сводилась к прочерку или выдавалась за яму, наполненную трупами преступников и невинных жертв. Если не считать этих людей за людей, то мы и собственное прошлое будем мыслить младенчески кратким, лишенным необходимой глубины и связности. Общество наше пережило уже не один культурный провал — надо ли опять повторять этот опыт?

Неприемлемо силовое давление в отношении носителей «иных ценностей», даже если это люди с, мягко выражаясь, «странным» восприятием действительности. Проблема отношения к ним — проблема средств реформаторской деятельности. Полное отвержение позиции, выражаемой читателями газет, означало бы отвержение ценностей, фактически консолидирующих людей в общество.

Было бы ошибкой также считать цивилизованными ценностями лишь нормы либерального сознания. Даже в наиболее «буржуазных» странах Запада они не являются безраздельно господствующими. Разве утратили значимость сострадание, альтруизм, справедливость? Подрыв этих ценностей означал бы не движение вперед, а подрывание глубинных основ нравственности, ведущее к торжеству принципа: «война всех против всех». Ссылка на социальные и экономические трудности нынешнего периода часто камуфлирует разрушение человеческих цивилизационных начал как таковых.

Сознание масс, их менталитет, ценностные ориентации, способы ответа на вызовы реальности выступают в качестве симптомов и показателей реальной направленности социальных процессов. Соответственно и иллюзии людей не просто заблуждения, которые могут быть отброшены и заменены «правильными» взглядами. Это свойства самой действительности, в которой приходится жить, с которой надо считаться при выборе путей общественного развития. Ведь представления людей, их мечты и грезы лежат в основе любой социальной системы в той же степени, что и их действия.

Повседневный опыт, как бы состоящий из привычек и ограничений, советов и одобрений, иллюзий и разочарований, кажется рутинным и будничным. Но «банальности», перетекая друг в друга, образуют но-
© «Свободная мысль», 1993, № 7

88


вые «миры». За фасадными идеологическими ценностями, за громкими публичными дискуссиями скрываются часто не замечаемые повседневная практика, реальный плюрализм ценностей, не сводимых к ценностям идеологий — старых или новых. Игнорирование этого — одна из причин неудач реформаторской деятельности, а в конечном счете того, что называется иронией истории, то есть несовпадения целей и результатов человеческих деяний.

Если реформы прокатываются «поверху», а в повседневной жизни людей ничего не изменяется или же меняется к худшему (в сторону «децивилизации»), то они воспринимаются как бессмысленные. Опыт теперешних российских реформ свидетельствует, сколь популярен у нас оголтелый идеологизм или теоретизм. Сколь распространено стремление оценивать историю и судить ее (или же планировать), не зная себя в качестве людей, а не исторических персонажей! Именно это умонастроение приводит к таким «естественным» результатам, как господство абстрактного знания над сознанием непосредственных интересов, к схематизму политических и управленческих решений. Входящий ныне в моду вульгарный либерализм с этой точки зрения мало чем отличается от вульгарного марксизма. Он тоже сводит мир к экономической реальности, игнорируя нравственные, культурные аспекты социальных категорий, таких, как «труд», «богатство», «потребление», «распределение».

Прежние реформаторы могли верить (или делать вид, что верят), что история «на их стороне». Тепе