Секретариат:
+7(495) 782-34-43
Приемная комиссия:
+7(495) 933-26-83
+7(499) 249-20-00
ПОДАТЬ ЗАЯВЛЕНИЕ
НА ПОСТУПЛЕНИЕ
ДЕНЬ ОТКРЫТЫХ ДВЕРЕЙ
x
x

Ваше сообщение отправлено.Мы свяжемся с вами в ближайшее время!

Написать письмо
x
x

Ваше сообщение отправлено.Мы свяжемся с вами в ближайшее время!

ПОДПИСАТЬСЯ НА
РАССЫЛКУ
x

О судьбе российского психоанализа

Тезисы доклада на конференции к 150-летию со дня рождения Фрейда

Несомненно, в России есть психоаналитики. Но есть ли в России психоанализ?
Чтобы стать психоаналитиком – особенно в стране, в которой психоанализа либо не было никогда, любо традиции его давно утеряны – нужны прежде всего личные усилия отдельного человека. Получить образование, предпочтительно зарубежное, заниматься самообразованием, иметь достойного доверия руководителя, получить международно признанный сертификат, вести клиническую работу, участвовать в работе сообщества психоаналитиков, - вот почти исчерпывающий список трудных задач, которые должен решить человек, пожелавший стать психоаналитиком.

Но что нужно для того, чтобы в стране был психоанализ? Мне очевидно, что психоанализ – это не сумма институций (общества, печатные органы, регулярные конференции, связи с зарубежными центрами). Это необходимо, но не достаточно.

Психоанализ – это не просто организация, не просто структура, его нельзя учредить, как можно учредить то или иное научное, учебное, лечебное учреждение. Психоанализ – это особый социально-культурный организм. Одна из ценностно-институциональных проекций развитого современного общества. В этой проекции происходит рафинирование и рационализация переживания как специфичного для современности способа ментального существования.
Собственно, все институциональное устройство психоанализа – начиная от неповторимых взаимоотношений аналитика и его клиента и кончая философскими построениями, которые создавались в психоанализе, начиная с его основателя, - все это существует ради одного – ради достижения свободы ментального существования. В письме Н.Е. Осипову в Прагу (февраль 1927 г.) Фрейд писал «Впрочем, дела у аналитиков Советской России идут весьма скверно. Большевики с чего-то взяли, что психоанализ враждебен их системе. Им хорошо известно, что нашу науку вообще нельзя поставить на службу какой-либо партии, более того, для ее развития необходимо определенное свободомыслие».

Как написала Н.С. Автономова, для существования психоанализа необходимы три вещи: материально независимые интеллектуалы; интерес этих независимых интеллектуалов к новейшим течениям философской и шире, гуманитарной мысли (а также интерес к новейшему искусству и литературе); и, наконец, развитое договорное право, господствующее в данной стране.

Возникает вопрос: отвечает ли современная (или недавняя, или доступная нашему историческому взгляду) российская культура хоть одному из этих требований?

И второй, неизбежный вопрос: достаточно ли усилий отдельного человека или даже нескольких сотен человек для того, чтобы психоанализ существовал в среде, которая ни институционально, ни социально, ни ментально для него не в полной мере подходит?

Правда, некоторые особо продвинутые рыбы бассейна Амазонки научились минут на пять выходить на берег. Но это лишь казус, а не новое направление эволюции.

Российский психоанализ скорее философский, чем клинический – в этом убеждает его хроника, начиная с первых лет, когда он попал на нашу почву, и, пожалуй, до сего времени. Много исследований литературы и искусства, много переводов и комментариев Фрейда, были даже попытки социальных проектов на якобы психоаналитической основе (детский дом Веры Шмидт). Очень много конгрессов и конференций, встреч и бесед с иностранными авторитетами. Но очень мало собственных исследований.

На первый взгляд может показаться, что это не страшно, не плохо, что именно в этом и заключена специфика русского психоанализа. Русский психоанализ – философский и «прикладной». Но это неверная интерпретация процесса. Поскольку психоанализ, в отличие от, скажем, промышленности не подвержен «международному разделению труда». Как, наверное, любая наука. Это, очевидно, общее правило. Что касается психоанализа, то дело усугубляется вот чем: ризоматичность психоанализа, то есть его принципиальная нелинейность построений и неиерархичность выводов, его некоторая зыбкость, которая, в итоге, и приводит к весьма значительным результатам (парадокс К.Гинзбурга, в книге «Мифы – эмблемы – приметы», 2004) – порождена клиникой, порождена всякий раз уникальным взаимодействием аналитика и анализируемого.

Собственно, психоаналитический контекст культуры – это виртуальная библиотека таких взаимодействий во всей полноте взаимной актуализации переживаний, помноженных на количество случаев и сессий.

Какова же матрица русской культуры?

Психоанализ как специфическая форма общения наследует священнической исповеди и адвокатской практике. «Наша пасторская работа…» - говорил о психоанализе Фрейд. Связь психотерапии с исповедью, а также с правовыми практиками, подробно исследовал Фуко. Вывеска «психоаналитик» на подъездах домов в европейских городах соседствует с вывеской «адвокат». И практически в каждом европейском квартале церковь остается центром достаточно активной приходской жизни. Культура предлагает человеку веер возможностей для помощи в решении душевных конфликтов.

Однако в России были проблемы и с церковью, и с независимой адвокатурой.
Нелюбовь и неуважение русского народа к священникам общеизвестны. Н.В. Гоголь в конце жизни напечатал сборник очерков «Выбранные места из переписки с друзьями» (1847), где писал о религиозности русского народа и о большой роли духовенства в развитии и сохранении народной нравственности. Виссарион Белинский написал (не пропущенное цензурой и распространяемое в списках) «Письмо к Гоголю», не сказано, что все это – ложь и фантазии, русский народ безрелигиозен, а попы – предмет насмешек, символ чревоугодия, жадности и разврата. Вспомним сборник «Заветные сказки» - непристойные русские сказки, где часто действовали священники (собраны А.Н. Афанасьевым и анонимно изданы в начале 1860-х гг. в Женеве). Отметим, наконец, сам факт подчинения церкви государству с начала XVIII века, и отмену тайны исповеди (тогда же, при Петре I). Пока трудно судить, что дало и даст нынешнее возрождение церковности – слишком мало прошло времени, фактически полтора десятка лет. Но кажется, что все хорошо в свое время. Вряд ли можно всерьез надеяться на то, что в России в начале XXI века установится традиция церковной исповеди, и что она как-то поможет становлению той институциональной интимности, которая необходима психоанализу.

Русская адвокатура также не успела набраться сил с 1860-х по 1917 год, не говоря уже о ее развитии в советское время.

Таким образом, в русской культуре нет навыка идти за помощью к человеку, который представляет собой своеобразную гавань доверия и источник душевной помощи. Еще один момент – это договорное право. Все психоаналитическое взаимодействие – это микрокосм права, с его кодексами, запретами, поправками, допущениями, пределами возможного, учетом обстоятельств и т.п. Трудно говорить об этом в России. Отсутствием договорного права вообще и правовых взаимодействий в частности помечена вся наша история, особенно же последние десятилетия и годы. В России создана поразительная по своей мощи «культура недоверия», культура циничной подозрительности ко всему и всем. Один человек, проходивший психоанализ, сказал, что для него это стало прекрасным тренингом – «быть предельно откровенным, не говоря ни чуточки правды о себе и своей жизни». Вряд ли такой анализ в принципе мог быть успешен.

В России мало анализа, и уж совсем нет собственной клинической школы, или хотя бы подходов, наметок создания такой школы. Можно с большой долей вероятности предположить (сознавая всю условность таких корреляций), что психоаналитическая школа как-то связана с более общим культурным контекстом. Говорилось, что пансексуализм раннего психоанализа был связан с духом Вены в конце девятнадцатого века, с общей атмосферой декаданса… Но это отражает буржуазную критику психоанализа (пусть в «переплюсованном» виде, то есть сменившем настрой с негативного на позитивный) – даже если само это наблюдение «Вена – Декаданс – Фрейд») верно. Однако иногда кажется, что немецкий послевоенный психоанализ отражает уплощение духовной жизни немецкого народа в результате оккупационного режима и жестко навязанного покаяния. Возможно, и британская, и французская, и американская школа отражают особенности этих национальных культур: суровость и жесткость британцев, легкость и эротизм французов, холодную политкорректность американцев. Я сознаю, что эти сравнения можно оценить либо как банальные, либо как натянутые, либо как и то и другое вместе. Но при этом нельзя отрицать, что французский, британский, немецкий, американский психоанализы существуют, и что это разные школы.
Что касается российского психоанализа, то я не могу льстить себя странной надеждой на то, что несколько сотен пусть даже блестящих российских аналитиков пересоздадут российский ментальный (а вслед за ним и институциональный) культурный контекст. Поэтому я задаю вопрос – где эта специфика российского культурного контекста, и как она отражается на российском психоанализе?

В России внедрялись разные западные философские школы – но русские гегельянцы, марксисты и ницщеанцы так и не смогли сказать ничего нового, ничего своего. Нет в России и своего постструктурализма и постмодернизма.

Отсутствие современной российской философии – это, коротко говоря, и есть главное препятствие на пути развития российского психоанализа.

Фрейд не доверял философии и социальным наукам, поскольку они игнорировали бессознательное. Однако именно он вывел философию из структуралистского тупика. Уже с работы «По ту сторону принципа удовольствия» он переходит от обязательного анализа эдиповой структуры к анализу связей со всеми объектами раннего детства, и, что особенно важно, приходит к выводу о том, что главным является не доказательство (интерпретация) а связь двух людей, аналитика и пациента. Возможно, это прототип самоценности дискурса.

Встреча психоанализа и философской мысли ХХ века привела к важнейшему результату: философия из доказывающей или инструктирующей науки превратилась в самоценнный дискурс. Возможно, это слишком сильное утверждение, но кажется, что в европейской мысли дискурс (если угодно, «диалектика», рассуждение) потерял свою самоценность еще у позднего Платона. Философы стали «доказывать и обосновывать» нечто, лежащее вне философского рассуждения как такового: стали обосновывать религиозные, социальные, политические, естественнонаучные, правовые и иные положения. В Средние Века философию называли «служанкой богословия», но на деле она была служанкой всего на свете. Высвобождение дискурса из ситуации «поставщика доказательств» стало возможным тогда, когда ценность познания собственных переживаний стала достаточно высока. Это и произошло с приходом психоанализа в культурный контекст, с переформированием этого контекста благодаря психоанализу. Потому что не наука определяет состояние культуры, а наоборот – культура диктует науке, какой ей быть.

Российская философия весь XIX век служила чему-то – религии или безбожию, самодержавию или революции – в общем, доказывала, обосновывала, обсуждала социальные проблемы. Это касается и начала ХХ века, где философия почти целиком выродилась в социальную и политическую полемику (Струве, Бердяев, Павел Флоренский, авторы «Вех» - и, с другой стороны, марксисты). Вряд ли стоит вспоминать о философии советского периода, когда едва ли не самый любимый, самый прогрессивный и чуть ли не запрещенный и оппозиционный философ (Ильенков) публиковал брошюру «Ленинская диалектика и метафизика позитивизма», и никого не приводило в ужас философски безграмотное название, не говоря уже об апологетике коммунизма в самом тексте.
Нельзя сказать, что современная российская философия уже прошла (или сейчас проходит) этот период. Но нельзя утверждать и обратное. Современной российской философии – той, где дискурс самоценен, а результат едва ли важен – ее просто нет. Хотя есть серьезные работы в области истории философии и особенно в области логики. Но это не совсем то.

Когда отсутствует самоценность дискурса в философии и шире – в сфере переживания, когда господствует интенция доказательства и инструктирования – можно ли говорить о воздухе культуры, который необходим для психоанализа. Ведь психоанализ – не лечение, а самопознание.

Насколько глубоко укоренился на российской почве психоанализ как мировоззрение и как ценностный феномен, показывает следующий случай. Мне случилось делать доклад, где прозвучало слово «ризома»; я сказала, что автором термина является Жиль Делёз. Ведущий конференцию, весьма высоко образованный аналитик, воскликнул: «Делёз? Но ведь он же был гомосексуалист!»
Дремучая российская ненависть к гомосексуалистам оказалась сильнее многих лет, проведенных в обучении у известнейших западных аналитиков.
Можно сказать, что российская «культура недоверия» пока одолевает «культуру сопереживания», которую несет психоанализ.

Состоится ли целостный российский психоанализ? Спокойнее было бы вынести этот вопрос за скобки, и обсуждать проблему российского психоанализа так, как пассажиры, купившие билет Москва – Хабаровск, обсуждают трудности долгого пути. Путешествие утомительно, это правда. Но билет в кармане, поезд едет и в итоге обязательно прибудет на станцию назначения.
Боюсь, что с психоанализом дело обстоит совсем по-другому.

Психоанализ – детище modernity, зрелой (можно сказать – равномерно созревшей) индустриальной цивилизации. Российская цивилизация крайне неравномерна в самых элементарных чертах. Индустриальная модернизация не завершена. Существуют очаги традиционной цивилизации, которые сильно влияют на общекультурный контекст, как бы тормозя развитие общества. Традиционное и недомодернизированное общество не нуждается в психоанализе, поскольку живет по другим законам. Вместе с тем существуют и мощно развиваются очаги постиндустриальной, «постмодерной» цивилизации. Но самое главное – в России нет современной философии, современной литературы, современного искусства. Где российские литераторы, сопоставимые с Джеймсом Джойсом, Томасом Манном, Робертом Музилем, Францем Кафкой, Андре Бретоном, Антоненом Арто и многими другими, чье творчество пришлось на «золотой век» развития психоанализа?

Впрочем, и в русской литературе в те годы были писатели, пишущие о человеческих переживаниях. Иван Бунин, Владимир Набоков, М. Агеев. Но все они жили и работали в эмиграции. В Советской России в ту же самую эпоху писались романы «Железный поток», «Цемент», «Доменная печь», «Поднятая целина» и т.п. Социальное заслоняло человеческое.

Попытка создать русскую психоаналитическую школу непременно столкнется с этой проблемой.
Не хотелось бы, чтобы с психоанализом в России произошло то же, что с философией: философы были, а русская философия состоялась лишь как попытка.

Конечно, всем, кто занимается в России психоанализом – и клиническим, и прикладным – хочется верить, что мы выйдем из затянувшегося ученичества, перестанем чувствовать себя верными последователями той или иной школы, обретем собственное научное «я».