Секретариат:
+7(495) 782-34-43
Приемная комиссия:
+7(495) 933-26-83
+7(499) 249-20-00
ПОДАТЬ ЗАЯВЛЕНИЕ
НА ПОСТУПЛЕНИЕ
ДЕНЬ ОТКРЫТЫХ ДВЕРЕЙ
x
x

Ваше сообщение отправлено.Мы свяжемся с вами в ближайшее время!

Единая линия
для абитуриентов:
8 (800) 555 80 04
Написать письмо
x

При заполнении формы регистрации я подтверждаю, что ввожу свои данные добровольно и ознакомился с политикой конфиденциальности и правилами обработки персональных данных

x

Ваше сообщение отправлено.Мы свяжемся с вами в ближайшее время!


x

При заполнении формы регистрации я подтверждаю, что ввожу свои данные добровольно и ознакомился с политикой конфиденциальности и правилами обработки персональных данных

Народные образы власти

А. В. Захаров

Народные образы власти
Опубликовано в журнале ПОЛИС, № 1 за 1998 г.

Все участвующие — активно или пассивно, как сторонние наблюдатели, — в политической жизни общества связаны сложной системой взаимоотношений и взаимоопосредований, среди которых не последнюю роль играют образные репрезентации, приписываемые различным субъектам власти. Социология и политология, однако, пользуются методами, эффективными для анализа формирования этих репрезентаций только на высшем уровне политического сознания. Способы изучения функционирования представлений о власти, которые мы будем впредь называть образами власти, в массовом сознании гораздо менее надежны, а извлекаемая с их помощью информация более скудна и неконкретна.

Дело в том, что распространенные сейчас так наз. опросы общественного мнения пока еще слабо приспособлены к российской специфике. Вопросы анкет, подготавливаемых чаще всего для предварительной оценки результатов каких-либо выборов, составляются по американским или европейским меркам и поэтому они волей-неволей навязывают ответы в той системе понятий, которая не соответствует ни ментальности, ни жизненному опыту респондентов. Кроме того, часто забывается, что россияне по известным причинам могут опасаться быть излишне откровенными в интервью на политическую тему. Неудивительно, что результаты подобных опросов сплошь и рядом оказываются дезинформацией, а основанные на них прогнозы сбываются с точностью «до наоборот».

Между тем реконструкция образных представлений о власти (конкретно действующей и власти как таковой) на уровне массового сознания не является совсем безнадежной проблемой. Если сегодня кто-нибудь и способен справиться с ней, то, пожалуй, философы, историки, филологи и культурологи. Именно они, знающие ту историко-культурную традицию, в которую вписываются данные представления, могут опознать стоящие за ними архетипические прообразы и, соответственно, определить, в каком направлении эволюционирует сегодня массовое сознание российского общества. Итак, не претендуя на окончательность наших выводов, попытаемся в настоящей работе рассмотреть, как и из чего формируется образная основа политического мышления народных масс в России.

Миф власти: «колдовство» и его разоблачение

Россия никогда не была сильна организованными институтами общественного мнения. Отношения власти с управляемыми напоминали улицу с односторонним движением. Горстка людей в столице принимала решения, а народ лишь внимал им, в то же время пытаясь вдали от высокой политики устроить жизнь по-своему. Однако сказанное вовсе не подразумевает, что «низы» политикой не интересовались, а «верхам» было безразлично, что думает о них народ. Взаимный интерес, несомненно, существовал, но из-за недостатка достоверной информации, отсутствия надежных каналов «обратной связи» правящей элиты с обществом он приобретал весьма специфическое выражение, не характерное для большинства цивилизованных стран Европы.

Первое, что в связи с этим следует вспомнить, — существование множества слухов, фантастических домыслов и легенд о действительных или мнимых намерениях властей. Сам феномен «самозванчества», слишком хорошо известный в России, был по своему существу связан с распространением в народе мифов о неподлинности, своеобразной «фальсифицированности» наличествующей власти (1). В более позднее время из уст в уста переходили диссидентские байки, анекдоты, слухи о каких-то таинственных двойниках правящих особ (2). Если верить некоторым биографам, то в какой-то мере и сами находящиеся у «кормила» власти особы давали повод к появлению подобных фантастических историй. Есть сведения, что некоторые советские руководители даже коллекционировали анекдоты, главными действующими лицами которых они сами и являлись.

Опубликованные в недавнее время произведения современного устного фольклора позволяют сделать некоторые выводы о восприятии простыми людьми власти и ее носителей (3). Людей из народа не интересовали политические декларации и факты биографий «вождей», последние воспринимались ими по большей части как заведомо фальшивые или слишком абстрактные. Внимание зрителей политического спектакля было приковано даже не к «игрокам» самим по себе, а скорее к общему раскладу сил в верхних эшелонах власти; проще говоря, они желали узнать, кто перетянет: Шуйские или Милославские, Троцкий или Бухарин, Лигачев или Яковлев? С величайшим вниманием отслеживались перестановки в правительстве и госаппарате, ибо с такими переменами люди связывали надежды на решение жизненно важных проблем, таких как продвижение по службе, увеличение жалования или пенсии, устройство на «приличное место» детей.

Для того, чтобы правильно ориентироваться, держа нос по ветру, не требовалось специального политического образования. Образы власти были проникнуты в значительной мере теми же фольклорными мотивами, которые были известны почти каждому россиянину из популярных житий святых и из традиционных сюжетов народных сказок. Так, например, на образ Петра I отчетливо накладывались народные представления о черте, Антихристе (4), а народная версия истории взаимоотношений Сталина с Жуковым прочитывалась в духе сказки о царе и опальном генерале. Следует учесть, что и сами правители, воспитанные в той же культурной традиции, что и их подданные, наверняка строили свою политику с оглядкой на народное понимание власти, которое отразилось в сказках о добрых царях и удачливых простаках.

Для исследования народных представлений о власти может оказаться весьма эффективной методология структурного анализа русских народных сказок, разработанная отечественным фольклористом В. Я. Проппом, а также его учениками и последователями (5). Несмотря на огромное количество тем и вариаций, в сказках и былинах очень часто повторяются одни и те же стандартные сюжетные ходы (всего Пропп насчитал их 36, а семантических функций главных персонажей — 31). При рассмотрении фольклорных образов власти можно, конечно, ограничиться несколько меньшим количеством семантических единиц, описав только основные структурные отношения и модальности.

Итак, что же «думает» русская народная сказка о власти? Во-первых, положительные герои в сказках власти не домогаются, хотя могут и получать ее по наследству, в подарок или за заслуги. Герои скромны и самодостаточны. Затем на пути к власти лежит испытание, временно лишающее героя реального шанса обрести власть (козни и наветы врагов, болезнь, околдованность, перенесение в другой «волшебный» мир и т. п. ). По терминологии З. Фрейда, здесь действует эффект отложенного желания или механизм инверсии бессознательного (когда, например, снится сначала наказание, а уже потом сцена получения удовольствия от запретного поступка, хотя в жизни, бывает наоборот). Отрицательные герои сказок в отличие от положительных персонажей, напротив, сплошь и рядом одержимы манией господства. Из этого можно сделать вывод, что, по мнению народных сказителей, т. е., в сущности, самого народа, власть — не абсолютная, а относительная ценность! На пути к успеху должны проявляться высшие человеческие качества и достоинства героев — сила, молодость, красота, смелость, ум, честность. Для окончательной победы власти необходимо принести символическую жертву, хотя — и это уже чисто сказочный ход мысли! — герои при этом ничего не потеряют.

Во-вторых, герои сказок и легенд обладают тем, что на современном языке следовало бы назвать харизматическим призванием — некоторыми исключительными качествами, о наличии которых сами герои до поры до времени, впрочем, и «не подозревают». В агиографическом жанре харизме соответствует богоизбранность, в семантике мифа — предначертание рока, судьбы. На протяжении жизни героям постоянно указывают на их предназначение пророчества гадалок и волхвов, бедных странников, сообщения «вещих» животных, но героям все невдомек, они руководствуются не здравым рассудком, а особой сказочной «логикой» — логикой чуда, или «кривой логикой смысла», как называл ее Я. Э. Голосовкер (6), — по которой все происходит как бы само собой. Многие исследователи фольклора отмечали странную пассивность, даже безволие сказочных героев. Им неизвестно чувство страха смерти. Они похожи на автоматы, запрограммированные для выполнения извне поставленных им задач.

В-третьих, соль каждой сказки заключена в некотором недостатке знания, тайне, «намеке». В мире сказки нет неразрешимых «проблем», но всегда есть загадка, которая может и обязательно должна быть отгадана. В ряде случаев загадка прямо формулируется в виде вопросов к герою (как в мифе об Эдипе и Сфинксе), но чаще выступает как странное, но требующее обязательного выполнения задание: пойди туда не знаю куда, принеси то не знаю что. Чем труднее и абсурднее (на первый взгляд) задание, тем интереснее сказка. От героя требуется демистифицировать тайну, выявить рациональный смысл загадки, т. е. в конечном итоге определить правила игры, по которым «сделана» сказка. Опасная, отдающая привкусом скандальности тайна должна быть переосмыслена как игра. Главным средством самоутверждения героя в этой игре, естественно, становится хитрость, изворотливость ума. Успеха (и власти) в сказке добиваются не силой, а умом! Но поскольку своего ума сказочным героям частенько не хватает (едва ли не половина из них — «дураки»), им приходится прибегать за помощью к чародейству и волшебству.

Вообще, переходя на метауровень анализа, следует сказать, что народной сказке присуще амбивалентное отношение к сакральному, волшебному — вообще к мистицизму. Сказка, конечно, отдает дань древнейшей магической (волшебной, колдовской) практике, откуда она черпала свой материал, откуда, собственно, и произошла. По ходу сказки героям приходится сталкиваться со множеством предметов и существ, наделенных сверхъестественной силой: некоторые из них оказываются полезными, другие — вредными; люди могут обращаться в вещи, а вещи — в человекоподобных существ. Но вместе с тем сказка представляет собой попытку критики магической практики, рационализации и эстетизации мифа, разумеется, попытку еще очень наивную и неполную.

Амбивалентность сказки проявляется во взаимной обратимости циклов заколдовывание — расколдовывание. Колдовство есть превращение предметов нейтральных, а то и враждебных человеку в проекции его стремлений, надежды, веры и во вместилище его желаний и страхов. Расколдовывать — значит возвращать миру его истинные значения, скрытые или зашифрованные волшебством. И фольклорный герой побеждает в том случае, когда ему удается произнести в нужный момент подсказанное кем-то заклинание, т. е. троп (troph — способ превращения, поворот речи, правило, метафора), и, таким образом, — расколдовать мир. Но еще выше героя стоит маг или волшебник, который сумел этот мир околдовать. Настоящий властитель — колдун, потому что он способен мистифицировать действительность, зачаровывать героев, скрывая все механизмы «чуда власти» (7) и оставляя на поверхности лишь то, что может увлечь, заинтересовать и соблазнить. Основное назначение всех чародеев как в сказке, так и в реальной жизни, всегда одно: доказать людям, что жить интересно, что жизнь может быть похожей на приключение. Главный атрибут власти — колдовство! Главная задача героя — разоблачить чары власти, расколдовать мир.

Герои, элита и массы

Насколько же миф о власти как о чародействе применим к нашей жизни? Между современными представлениями о политике и народной сказкой, по видимости, существует дистанция огромного размера. Даже элементарные произведения современного фольклора — политический анекдот или частушка — «устроены» гораздо сложнее и приземленнее, чем сказка, не говоря уже о политических теориях. Однако в наше восприятие властителей, да и в их собственные действия часто вмешиваются мотивы, по своему характеру и происхождению явно сказочные или мифологические.

Не станем далеко ходить за примерами. Во время послеоперационного лечения Б. Н. Ельцина один из видных государственных сановников выступил примерно так: конечно, Президент болен, но его непременно «починят» и «будет как новый». За этими словами просматриваются, во-первых, отношение к телу как к неодушевленному предмету (механизму), а во-вторых, убеждение, — не высказанное вслух, но подразумеваемое, — раз «герой» (Президент) остается у власти, значит тайна его существования не раскрыта, и он сам повелевает жизнью и смертью.

Народные повествования о «героях» часто представляют собой рассказы о том, как они выживают. Выживание уже само по себе подразумевает победу над врагами. Выжившие становятся властителями, во всяком случае ухватывают свой кусочек власти. Иными словами, властью по праву пользуются те, «кому не грозит смерть» (8). В связи с этим кажется привлекательной возможность использовать опыт изучения житийной, агиографической литературы, а также народно-массовой изобразительной продукции, накопленный историками культуры1. За рубежом, кстати, проводились интересные исследования образов «народных героев» советской эпохи по материалам газетных фотографий 20-х — 30-х годов (докторская диссертация Р. Сарторти (США) — см.: 9). Оказывается, ретушь и техника фотографического монтажа способны творить чудеса: лики вождей с годами не стареют, а ...молодеют и все более приближаются к каноническим образам святых! Вырезанные из газет и журналов фотографии, а чуть раньше — олеографии или лубочные картинки с изображениями властвующих персон были очень распространены среди простых людей. Во многих домах рядом с иконами и семейными портретами любовно вывешивались изображения генералов Раевского и Скобелева, русских царей, портреты Сталина, Горбачева и т. п. В официальных портретах (написанных художниками Д. Левицким и В. Боровиковским, И. Репиным, А. Герасимовым, Д. Налбандяном, А. Шиловым, И. Глазуновым), которые были рассчитаны на демонстрацию в общественных местах, взгляд на властителей как бы устремлялся «снизу вверх», в духе народных магических представлений об эманациях власти, восходящих к древнерусской иконе и лубку.

Ограниченный опыт непосредственного общения простых людей с высшими лицами страны порождал еще один специфический тип образных персонификаций власти, который можно условно назвать эффектом «равнения на ближнего начальника». И до возникновения средств массовой коммуникации, и после рядовому человеку для репрезентации власти всегда оказывались куда более важными не высшие, а низшие ступени иерархической пирамиды, т. е. облик низовых работников бюрократического аппарата: местных региональных начальников, всевозможных чиновников, уполномоченных и т. д. Ротный писарь, служащая собеса или даже швейцар в приемной могли являть собой вполне зримое и стопроцентное воплощение земной власти. Аргументировать данный тезис можно указаниями на известных персонажей произведений Гоголя, Достоевского, Салтыкова-Щедрина, Чехова. Что представляют собою, например, унтер Пришибеев или вереница градоначальников г. Глупова, как не народные образы власти, доведенные до высочайшего уровня художественной, пластической завершенности? К сожалению, и поныне они остаются вполне адекватными действительности.

Представление о своей власти народ составлял по облику ближайших начальников, с которыми он чаще всего и имел дело. Но эти начальники, в свою очередь, держали равнение на тех, кто стоял «немножко выше». А поскольку в России начальник — каждый пятый, то такая ориентация создавала впечатление, что в России все служащие «на одно лицо» (впечатление, справедливое только отчасти, если вспомнить хотя бы гоголевских чиновников с их разве что не шекспировскими страстями и трагедиями). Такой, довольно внешний, взгляд на обобщенного советского работника запечатлен в сатирических произведениях Маяковского, Платонова, Зощенко, Ильфа и Петрова и др.

В той жесткой иерархической структуре, которую представляло собой российское «поле власти» (10), равнение на вышестоящего начальника было обязательным условием не только успешной карьеры индивида, но зачастую и его физического выживания. Власть «мягко стелет, да жестко спать». Вступив раз на стезю государственной службы, человек вынужден был искусно имитировать все жесты и повадки покровительствующих особ, перенимать малейшие нововведения не только в способе мышления начальства, но и в стиле его поведения, образе жизни, привычках одеваться и проводить свободное время, включая пресловутые бани, охоту, выпивку и тому подобные мероприятия. После Октябрьской революции высшие руководители страны не отличались особенно высокой грамотностью, они часто допускали ошибки в произношении и в стилистике устной и письменной речи, причем все нижестоящие начальники, вплоть до заведующих отделами кадров, в точности повторяли те же ошибки, по-видимому, считая их некоторым обаятельным признаком власти.

Говоря о чиновниках, мы вовсе не отвлекаемся от народа, ведь госслужащие и хозяйственные работники тоже составляют некую специфическую его часть. Следовательно, народные образы власти не являются чем-то совершенно чуждым политической элите, но, напротив, выступают одной из важных форм ее самопознания и самосознания. Причем от отсутствия эффективной двусторонней связи с массами правящие круги страдали не меньше, а, может быть, даже больше, чем сам народ. В душе презирая народ и не чувствуя себя связанными с ним принципиальными обязательствами, власть имущие часто пытались инсценировать свою «связь» с населением страны (в которой они жили, но которую при этом иногда «под собою не чуяли»), обставляя ее в духе «понятных» русскому человеку традиционных ритуалов, обрядов и празднеств.

А с другой стороны и народ стремился наладить с властью «неформальный» контакт. На Руси были издавна распространены челобитные, особый ритуальный жанр обращения подданных к властям. Просящий в подавляющем большинстве случаев знал, что его обращение останется без ответа, но использовал ритуальную возможность, чтобы высказаться о наболевшем. Кстати, в том же жанре создавали свои работы русские средневековые «публицисты» (вспомним, например, «Калязинскую челобитную» или сочинения И. Пересветова).

В совместных с Н. Н. Козловой исследованиях мы обнаружили, что жанр челобитной был воскрешен в советское время и особенно расцвел во времена «перестройки» в конце 80-х — начале 90-х годов, когда государственные учреждения, редакции газет и журналов были завалены жалобами советских граждан (11). Знакомство с читательскими письмами (именно они и были нашим главным исследовательским материалом) поначалу производило впечатление шока — настолько отличались они от причесанных «правильных» текстов, появлявшихся в рубриках «Переписка с читателями». Казалось, мы попали в какой-то сюрреалистический мир, где грезы и фантазии переплелись с натуралистическими описаниями советско-российского быта. Мы задавали себе вопрос: кем являются сочинители этих писем, можно ли применить к ним понятия «автор», «субъект»? Мы пытались уйти от идеи «индивидуального авторства», используя такие постмодернистские термины, как «мифология», «коллективное тело», «ризома», но неизменно наталкивались на сопротивление материала, не позволяющего рассматривать данный тип письма как бессубъектный, а его авторов, скажем, как безвинных жертв тоталитарного режима (12). Эти незаметные люди, порой именовавшиеся «винтиками» системы, на самом деле были, что называется, «себе на уме». Их поведение укладывалось в рамки социальной игры, которую известный советолог В. Данем называла «комплексом «Искры» (13).

Для понимания феномена, о котором идет речь, необходимо вспомнить, что в советском обществе пресса играла роль основного и в этом смысле едва ли не сакрального посредника между народом и властью. И правящая элита, и массы, и работники прессы, и ее читатели в равной мере разделяли веру в магическую силу печатного слова. Типографский знак, или напечатанное слово, становилось подлинной реальностью, будучи приравнено к практическим социальным действиям. Пропаганда конструировала особый воображаемый мир, «страну, где нет реальности», но этот мир находил пути соотнесения с действительностью. Читательские письма в газеты восходили к ритуалу «челобитной», адаптированному к веку массовой информации, представляя вид социального взаимодействия, в котором рядовой человек осознавал, что же ждет от него «система», а власти — каких действий с ее стороны ожидают граждане.

Ритуалы возвращаются

История политического ритуала в России — обширнейшее, плодотворное поле для исследований, однако отечественные ученые пока обходят его стороной (14). Изучать ритуалы, даже очень старые, как будто забытые, стоит хотя бы потому, что они имеют обыкновение возрождаться в новом обличии. Ритуалы необычайно заразительны, и можно в любой момент незаметно для себя оказаться вовлеченным в ритуал, смысл которого неясен, а последствия непредсказуемы.

В СССР праздничные ритуалы были неотъемлемым элементом процесса воспроизводства советской политической культуры как целостной системы (15). Благодаря им скрадывался колоссальный «зазор» между социальными «верхами» и «низами», осуществлялись частичное взаимосогласование, взаимная «подгонка» образов власти, распространенных на разных этажах общественной иерархии. Массовые праздники действительно побуждали советских людей выражать свою лояльность властям, но вместе с тем они на какое-то время давали возможность проявиться народным чаяниям, мечте о «справедливом и гуманном» обществе. Эти праздники были, конечно, инсценированной демонстрацией «любви к власти», но они же были и «зрелищем власти» для всех, включая организаторов, т. е. до известной степени — стихийными, незапланированными проекциями народных образов идеальной власти, с которыми действительные политики не могли не считаться. Фольклорно-игровая форма давала общепонятный язык, на котором осуществлялась коммуникация.

В годы начала «перестройки» некоторые философы предлагали отказаться от ритуализованных политических форм, сделав отношения полностью рациональными и насквозь прозрачными (16). Кроме того, весь период «перестройки и гласности» прошел под знаком демистификации политики, развенчания таинства власти. Обозреватель газеты «Московский комсомолец» А. Аронов в одной из публикаций предлагал читателям представить себя в некоей фольклорной ситуации: «Надлежит побороть бесчеловечную («нечистую») силу — Кащея Бессмертного, что ли. Назовите ее, как вам нравится, — административно-командная система, догма, бюрократизм, циничное расхищение богатств страны, — у нее есть все эти лики, и еще, наверное, немало иных. Сила ее, однако, и в том, что она как бы заколдовывает обычных людей, вроде нас с вами, обращает их в свои винтики, части своего безликого и тупого механизма... Первым расколдованным и был в 1985 году Горбачев» (17).

Так думал в то время не только Аронов. Конечно, «перестроечная» идеология тоже, в свою очередь, оказалась сказочной утопией, а точнее — народной антиутопией разоблачения, но большинство людей откликнулись на нее с энтузиазмом. По понятным причинам из повседневного обихода вдруг начали исчезать политические анекдоты, ибо, во-первых, властей перестали бояться, а во-вторых, функцию анекдота взяли на себя пресса, телевидение и площадь. Конец 80-х — начало 90-х годов был ознаменован массовыми политическими манифестациями в Москве и в других крупнейших городах страны. Тысячи людей устремились на улицы, радуясь возможности свободно говорить, слушать, смотреть. Стены и витрины магазинов пестрели самодельными листовками, в вольном стиле пересказывающими памфлеты из «Огонька», «Литературной газеты», «Московских новостей». Однако на улицах новые либеральные идеи преподносились не всерьез, а «с подначкой», доходившей до непристойности. Грань между высоким ораторским искусством и площадной бранью преодолевалась мгновенно. Наиболее популярные и острые радио- и телепередачи этого периода — «Взгляд», «600 секунд», «Познер-Донахью», прямые трансляции с I Съезда народных депутатов СССР — являлись только смягченным выражением разоблачительного синдрома.

Интеллектуалы призывали сбросить с себя лохмотья устаревших правил поведения, символизировавших незыблемость советских порядков. «Улица» откликнулась на этот призыв, но в присущем именно ей духе: она не собиралась совсем отказываться от ритуалов, а противопоставила официальному политическому обряду традиции «смеховой» народной культуры, образы народного театра на площади. Универсальный язык, которым говорил в то время народ, был язык пародии, близкий к соц-арту, язык риторического убийства. Из множества образов-масок, которые в изобилии словно бы оживали в колоннах манифестантов, явственно вырастал обобщенный образ любимого народного персонажа — скомороха, трикстера, клоуна, балаганного шута, копирующего ситуации и фигуры реального мира по принципу «кривого зеркала».

«Перестроечной демистификации» требовалась особая оптика «остранения» для того, чтобы увидеть ставшую уже привычной и обыденной для миллионов людей советскую действительность в критическом свете. Фильм Т. Абуладзе «Покаяние», вышедший на экраны в первые годы «перестройки», имел большой успех в значительной степени потому, что наряду с напоминанием об очень серьезных и болезненных для общественного сознания истинах он пародировал реалии советской истории с помощью эксцентрики и клоунады. Разумеется, одного кинофильма было мало. Нужен был еще посмертно востребованный талант В. Высоцкого, комический дар М. Жванецкого, М. Задорнова, нужны были не комнаты — целые «улицы смеха», чтобы, глядя на свои отражения, преломленные кривизной зеркал, «маленький» человек расхохотался... и задумался.

Произошло чудо: на мгновение чаяния интеллектуалов совпали с устремлениями толпы — и в морозном российском климате возникло какое-то подобие греческой агоры. Улица перестала быть безъязыкой, она научилась, пускай и «юродивым» языком, бесстильно, но выражать себя. Теряющая прежнюю, советскую политическую идентичность народная масса на короткое время обрела адекватную своей сущности форму — образ «коммунального», «гротескного» тела со смещенными пропорциями материального и духовного (18).

Здесь автор должен признаться, что в глубине сердца он остается неисправимым язычником и бахтианцем, и образ карнавала как символически-идеологического «совокупления» народа с властью представляется ему хоть и непристойным, но эвристически ценным. Сама власть предоставила своим гражданам удобную возможность для подобного самовыражения. Народ воспользовался ею с превеликим удовольствием! Период «перестройки и гласности» и был временем политического карнавала — праздником освобождения, эпизодом площадной всенародной самокритики (19). Августовский переворот 1991 г. и последовавшие за ним перемены сделали, однако, политический карнавал излишним. Уличная активность заметно пошла на убыль. Непрочные неформальные союзы и объединения распались. Политическая жизнь общества в ее «низовых» формах делалась все менее непринужденной: раскованность стала отдавать развязностью, ирония — фарсом, стилистическое разнообразие — бульварной безвкусицей. С крахом советской системы разоблачительная сатира исчерпала свою основную тему — безобразия советской жизни — и начала превращаться в банальное злословие, осмеивая нечто малозначимое либо несуществующее.

Но вот в российской, постсоветской политической «атмосфере» стали ощущаться иные веяния, пришли новые люди, и процесс развернулся уже совсем в ином направлении. Возвращение «высокого стиля» все заметнее и заметнее становится доминирующей тенденцией нынешней политической конъюнктуры. На наших глазах недавно возникшая, демократическая по духу власть в России обрастает пышными церемониями2. Чего стоят одни «царские выезды» наших руководителей или их «встречи с общественностью» (провинциальных городов, областей, национальных республик), проводимые, как правило, в моменты очередных кризисов центральной власти!

Только с внешней стороны, по шуму и блеску, такие выезды напоминают избирательную кампанию в Америке. Политический лидер Соединенных Штатов встречается, в первую очередь, со своими избирателями, тогда как в России начальники общаются, главным образом, с «заместителями народа», по остроумному выражению А. Платонова, руководителями местного масштаба, исполняя своеобразный обряд «помазания на власть» и получая взамен условленные знаки признания старшинства и почитания. На экране телевизора можно видеть бесконечные залы заседаний, заполненные мужчинами в строгих пиджачных парах, которые сидят с настороженными лицами и что-то строчат в своих блокнотах. Это не что иное, как «потлач», разновидность ритуально закрепленного символьного обмена. Статус (власть) меняется на символы, а символы — на статус, и при этом еще извлекается некоторая политическая «прибавочная стоимость». Колдовство?! Поэтому и вершится сие действо так торжественно и чинно, можно сказать, соборно (правда, настоящее веселье, безусловно, происходит в банях). В России даже обыкновенная взятка еще не стала простым обменом денег на услуги, а продолжает оставаться церемонией, в которой обе стороны — и дающая, и берущая — должны исполнять непременные фигуры танца «символического унижения».

Но и массовые праздненства тоже возрождаются, только принимают они все больше не спонтанно-карнавальный, а организованно-ритуальный характер. И целью их оказывается вновь, как и в советские годы, не пародирование действительности и демистификация власти, а демонстрация ее носителями своего могущества и влияния. Не вызывает сомнения, что, помимо всех прочих — историко-мемориальных, воспитательных, художественных, развлекательных — задач, состоявшееся в 1997 г. празднование 850-летия Москвы призвано было обеспечить новой российской элите подтверждение ее прав на обретенную власть и богатство, на свободу выражения ее своеобразных вкуса и стиля жизни, с некоторых пор открыто предлагаемых для всенародного употребления.

Наблюдатели отмечали две стороны этого знаменательного события: одну — рекламную, фанфарно-пропагандистскую, а другую — скрытую в подтексте и настораживающую. По официальным данным, на подготовку к празднику было затрачено более 200 млн. дол., проведено 1500 различных мероприятий. «Архитекторы и постановщики массовых зрелищ одержали полную победу над публицистами и аналитиками... Над потрясенной пышностью и размахом праздника Москвой зазвонили колокола, вспыхнула реклама банка Менатеп и «Самсунг электроникс», и стало ясно: общество потребления наступило, и это православное, державное, русское общество потребления. Заветная Идея, призванная объединить нацию, наконец, найдена», — констатировал А. Зорин (20).

Подводя итоги празднованию на встрече с работниками московской мэрии, Ю. Лужков уверял, что о нем, «кроме прессы, никто не сказал ничего плохого» (21). Но ведь пресса для того и существует, чтобы выражать общее мнение. Корреспондентка журнала «Итоги» Е. Груева заметила не без нотки сарказма: «Юбилей Москвы резко обозначил забытую было границу между народом и властной элитой. Там, где народ пытался хотя бы приблизиться к запретным для него плодам, начиналась Ходынка» (22). Очевидно, устроителям праздника хотелось помочь людям побыстрее распрощаться с памятью о вынужденном советском аскетизме, а заодно — с тем новым ощущением «свободы-равенства-братства», которое родилось в борьбе за нынешнее «изобилие».

Вообще, празднество производило впечатление какой-то фантасмагории, сказки или грезы наяву. Толпам зевак показывали то, чего никогда не было и, наверное, не могло быть в природе. Но люди ведь в самом деле радовались! То был праздник новых российских «иванушек-дурачков», хронических «удачников», которым в очередной раз, после всех перестроек и реформ, удалось выбраться сухими из воды. В радости и веселии как-то забывалось, что кривые экономических показателей падают вниз, что страна теряет свой былой международный престиж и своих солдат на холмах Чечни. «Ничего, товары купим за границей, престиж завоюем, солдат воскресим. Мы же бессмертные «листья травы», мы — русские космисты, вот побрызгаем вокруг «святой водой»!» — В общем, «жить стало лучше, жить стало веселее...»

Попробуем теперь встать на точку зрения человека «с улицы» и рассудить, кто же все-таки настоящие герои сказки и кто — волшебники: Михаил Горбачев с Гавриилом Поповым, которые попытались «расколдовать» административно-командную систему, или Борис Ельцин с Юрием Лужковым, которые ухитрились заворожить бывших «совков» блеском куполов и фейерверков, развлечь и «околдовать» изголодавшуюся по зрелищам массу? Кажется, организаторы праздника хорошо уяснили одну важную истину: народ не может существовать без элиты, без общепризнанных лидеров и главарей, народ любит власть, но не всякую, а только ту, которая умеет правильно себя преподнести.

Имеется власть, есть ли «народ»?

В