Секретариат:
+7(495) 782-34-43
Приемная комиссия:
+7(495) 933-26-83
+7(499) 249-20-00
ПОДАТЬ ЗАЯВЛЕНИЕ
НА ПОСТУПЛЕНИЕ
ДЕНЬ ОТКРЫТЫХ ДВЕРЕЙ
x
x

Ваше сообщение отправлено.Мы свяжемся с вами в ближайшее время!

Единая линия
для абитуриентов:
8 (800) 555 80 04
Написать письмо
x

При заполнении формы регистрации я подтверждаю, что ввожу свои данные добровольно и ознакомился с политикой конфиденциальности и правилами обработки персональных данных

x

Ваше сообщение отправлено.Мы свяжемся с вами в ближайшее время!


x

При заполнении формы регистрации я подтверждаю, что ввожу свои данные добровольно и ознакомился с политикой конфиденциальности и правилами обработки персональных данных

Карнавал в две шеренги

Карнавал в две шеренги

Жить стало лучше, жить стало веселее

Пролетарский «карнавал» уверенно набирал обороты…

В конце 1920-х годов вводится обязательная стопроцентная явка всех работающих на демонстрации. Маршруты движения колонн становятся неизменными, выверенными до минуты. Утверждаются единообразные приемы оформления. Одним из важнейших его элементов становятся портреты руководителей. Какое уж там карнавальное пародирование официальных символов!

Самодельные плакаты у демонстрантов попросту отбирают и уничтожают. Под наблюдением партийных комитетов тайно формируются специальные команды «активизаторов массы», которым предписывается в нужные моменты вскакивать на трибунах и оглашать воздух криками и бурными выражениями эмоций по заранее установленному сценарию. В печатные анкеты, распространявшиеся среди массовиков, между прочим, включались такие пункты: «Знали ли зрители, среди которых ты работал, кто ты?», «Расскажи о всех слышанных тобой разговорах среди зрителей о вчерашнем празднестве».

Проведение массовых торжеств приобретало характер конвейерно-поточного производства. Создаются городские и районные штабы по организации празднеств, строившие свою работу в армейском стиле: приказ, команда, выполнение, доклад. Вообще все праздники, включая спортивные и детские, окрашиваются в милитаристские тона. Подготовка к неизбежной войне (разумеется, оборонительной и победоносной) открыто провозглашается важной государственной задачей. Ей должны служить бесконечные смотры всевобуча, конкурсы строя и песни, соревнования по стрельбе, надеванию противогазов и т. п. Во время Дня книги в Москве (1935 г.) были устроены показательные маневры артиллерийского полка под девизом «Книга — лучшее орудие!»

Поражает, какую большую роль в праздниках предвоенных лет играло насилие: сцены расправ над «империалистами», «социал-предателями», «вредителями», «кулаками». Возможно, все эти действия, носившие игровой характер, воспринимались празднующими не как насилие, но скорее как демонстрация силы, шутка, карнавальное убийство. Однако такой юмор не столь невинен. Можно вспомнить, что в 1929 году во время «процесса Промпартии» рабочие шли по Москве с плакатами, на которых красовалось одно-единственное слово: «Смерть!» То же самое повторилось во время процессов 1937-1938 годов. Было ли это выражением присущей тоталитаризму агрессивности, или сокровенный смысл демонстрации заключался в том, чтобы канализировать, убаюкать свой собственный страх?

Знакомясь с литературой 1930-1940-х годов о массовых праздниках, невольно испытываешь чувство досады и брезгливости. Мощная сила стремилась заорганизовать, выхолостить в празднике все человеческое. Преклоняясь на словах перед массовой народной стихией, власти фактически делали все, чтобы приглушить проявления несанкционированной активности «снизу». Еще в «благополучном» 1927 году вышла книга близкого к пролеткультовскому руководству литератора Е. Рюмина, выразившего официальную точку зрения на праздники. «Самодеятельность масс должна быть тщательно подготовлена, организована и по возможности мало заметно (для массы самой) руководима ядром постановки и группами побуждения к сотворчеству, — наставлял автор. — Необходимо в корне пресечь всякие попытки выявления своего индивидуального «я» отдельными личностями за счет остального коллектива и в ущерб его творчеству».

В сущности, это было весьма жесткое указание культпросветам, завуалированное в интеллигентную форму. По отношению к сценарию праздника требовалось, чтобы он 1) служил выявлению политических идей и лозунгов дня, 2) исключал «тонкости переживаний», 3) ни в коем случае не портил настроение масс, а напротив, «звал в новое наступление, к новым славным победам». В качестве примерной развязки первомайского праздника предлагалось сообщить по радио, что последнее оставшееся в мире капиталистическое государство «пало» и образовался Всемирный Союз Советских Социалистических Республик: «На всей земле владыкой стал лишь труд!»

Особое значение придавалось спортивным упражнениям: «Задача спорторганизации заключается в том, что применяя элементы физкультуры к движению масс во время праздника, организуя четкость темпа исполнения действий, точность и размеренность движении, она из разношерстных, нервно волнующихся, разнородных и пестрых, многотысячных масс должна создать стройно организованные, величественно-монументальные, действенные, творческие коллективы участников». В горячечном воображении «массоводов» рисовался образ живых клумб из человеческих тел, мерно колышущихся под звуки хоровой, симфонической музыки, в апофеозе складывающих начертание сакральных имен, — образ, хорошо знакомый по произведениям Е. Замятина, О. Хаксли, Д. Оруэлла, а также по экранам телевизоров во время сравнительно недавних праздников.

Конечно, эта реакционная эстетическая утопия не могла воплотиться в жизнь безболезненно. Газетные отчеты и рецензии сталинских времен полны жалоб, что праздники не удается проводить так, как хотелось бы. Раздавались призывы покончить с «буржуазными» народными праздниками (в оригинале, разумеется, закавычивалось «народные», а не «буржуазные»), празднества 20-х годов осуждались как слишком пестрые и идеологически невыдержанные. Так, учащиеся одной из ленинградских школ вышли на демонстрацию с большим плакатом, где на голубом фоне была развернута композиция из пионера с трубой, огромной свиньи и надписи: «Из потребляющей в производящую» — слишком двусмысленно! Сотрудники Пулковской обсерватории несли большие воздушные шары, на которые были нанесены надписи о достижениях в области ударничества и выполнения пятилетнего плана. Рецензент укорял организаторов за то, что по цвету шары напоминали мыльные пузыри и, таким образом, наводили на мысль о «дутых достижениях». Завод им. Мюнценберга шествовал с рядом огромных совершенно лысых зеленых голов. По заверению одного из участников, это были очень актуальные политические маски, изображавшие западноевропейских империалистов (ладно, куда ни шло). Но: «Верх головотяпства в костюмировке дали «затейники» «Красного треугольника», вырядившиеся не более, не менее, как Пьеро и Арлекином». Власти превыше всего нужна была стабильность, а карнавал постоянно угрожал поколебать ее или, во всяком случае, путался под ногами.

Конечно, оставалась отдушина, в которую проникали живые, неподдельные чувства. Накануне войны несколько неожиданно для идеологов на праздниках зазвучали лирические песни — сначала о родине, природе, а потом и любовные. С этим пришлось, стиснув зубы, смириться: строить патриотическое воспитание на одном «Интернационале» было невозможно. И все же под незаметным, но длительным и настойчивым давлением бюрократов народный праздник стал окончательно задыхаться. Шествие ряженых оборачивалось парадом; товарищеское застолье, пирушка — банкетом; символы — значками. Из повествования о собственной жизни, где ты одновременно и зритель, и рассказчик, праздник превращался в репрезентацию «для других» (членов правительства, мирового пролетариата, внешних и внутренних «врагов») неких абстрактных умозрительных идей.

В конечном итоге единый массовый праздник разложился на две составные части: первая — торжественная, серьезная, даже мрачноватая, с тяжелой поступью колонн, танками впереди и пионерами позади. Все это движется, приветствует Сталина или местного руководителя, а он — единственный неподвижный, словно центр вселенной, — в ответ машет массам рукой или прикладывает ее к фуражке (шляпе). Здесь с большей или меньшей степенью искренности проявляется экзальтация, которую в западной литературе называют любовью к власти. А другая — народное гулянье. Если и оставалось в праздниках что-то неукрощенное, живое и непосредственное, то оно было оттеснено с площадей в клубы и парки культуры, затем еще дальше — в загородные дома отдыха, на турбазы, а потом уже в частные квартиры.

Так всего за пару десятков лет богатый красками, динамичный народный праздник трансформировался сначала в агитплакат, а затем в школу строевых упражнений. Несмотря на многократные попытки, так и не удалось создать гражданских и личных обрядов, которые по силе нравственно-эстетического воздействия были бы как-то сопоставимы с традиционными. Рано или поздно пульсирующее природно-космическое время экзистенциального бытия, которое так умел чувствовать и воплощать традиционный Праздник, должно было вступить в конфликт с механическим, линейным временем тоталитарной системы. Это не могло означать уничтожения праздника — он принципиально неустраним из общественной жизни и в масштабах цивилизации вечен. Скорее, это обозначает внутренние антропологические пределы роста любого тоталитарного режима и в конечном счете говорит о неизбежности его поражения.

Менее ясен другой вопрос: как влияли массовые праздники, со всеми их особенностями, на мировоззрение человека, на его восприятие окружающей действительности? Удавалось ли власти создать «субъективную реальность», именуемую «тоталитарным сознанием»? С одной стороны, — и это видно даже на нашем ограниченном материале — существовала искренняя привязанность к системе, выражавшаяся прежде всего на уровне массового общественного поведения. С другой — всегда оставалась некоторая дистанцированность от нее и ее торжеств, определяемая конкретными условиями времени и ситуации, субкультурой, индивидуальными психологическими особенностями.

Как нам кажется, здесь весьма плодотворно понятие Маски — особого типа выразительного, карнавально-двусмысленного поведения. Американский психолог Э. Берн определяет маску как установку, которая соответствует сознательным намерениям человека и в то же время отвечает требованиям и представлениям социальной среды. Благодаря ей человек «может обманывать других, но очень часто и самого себя относительно своего подлинного характера».

Сталинизм последовательно реализовал один из возможных путей развития праздничной культуры — тупиковый, ведущий к формированию мощной системы подавления личности, эксплуатирующий ее подсознательные инстинкты и влечения. Предстояло вернуть человеку подлинное переживание праздника, отделенное и отчужденное от него в форме сакрализованных символов…

А.В. Захаров

Статья перепечатана с сайта www.prazdnikmedia.ru