Секретариат:
+7(495) 782-34-43
Приемная комиссия:
+7(495) 933-26-83
+7(499) 249-20-00
ЗАКАЗАТЬ ЗВОНОК
x
x

Ваше сообщение отправлено.Мы свяжемся с вами в ближайшее время!

Написать письмо Расписание
мероприятий
x
x

Ваше сообщение отправлено.Мы свяжемся с вами в ближайшее время!

ПОДПИСАТЬСЯ НА
РАССЫЛКУ
x

Игры с сакральным

А. В. Захаров

Игры с сакральным

(Размышления о книге: Ж. Бодрияр. Соблазн / Пер. с фр. А. Гараджи. — М.: Изд-во Ad Marginem, 2000)1

Работа Ж. Бодрияра посвящена тому, что, с общепринятой точки зрения, принадлежит к сфере иррационального. В ней идет речь о вере в чудеса и нетрадиционной религиозности, о своеобразном “возрождении” магических практик в социальной жизни, о тяге массового повседневного сознания к “сакральному”2.

Автор полагает, что все эти явления не случайны и за ними скрывается некоторая “стратегия соблазна”. По мнению Бодрияра, мир игры и магических “вызовов судьбе”, занимающий периферийное место в культуре новоевропейского “экономического” человека, на самом деле — более древний, могущественный и желанный, чем мир калькулируемых ценностей, “объективных” законов и “правовых” общественный институтов. Второй (неигровой) мир — лишь часть первого, его более узкое и ограниченное воплощение. В играх, а точнее в любви к игре, ритуалу, церемонии, вообще, — к действиям с конвенциональными знаковыми системами заключается огромная притягательная сила, которая игнорируется или тщательно скрывается новоевропейским дискурсом.

“Arrange me into disorder!” Seduce me!” “Let me seduce your!” — “Хочу, чтобы было интересно!" "Сделай со мной что-нибудь!” "Давай развлечемся!" Так проговаривается сам наш язык, когда уже нечего сказать. Созерцая нескончаемые ток-шоу на телевидении, или слушая передачи коммерческих радиостанций, невольно ловишь себя на мысли, что в них нет никакого содержания, кроме стремления играть, желания “просто говорить” и слышать звуки живой человеческой речи, попытки создать иллюзию диалога, иными словами — различными средствами имитировать событийность культурной жизни там, где никаких значимых “событий”, в принципе, быть не может. Важно каким угодно способом “удержать” аудиторию, заполнить несущееся неровным аллюром время, чтобы избежать ситуации “молчания”, ибо фигура молчания в современном масскульте крайне опасна и нежелательна. Молчание напоминает о “серьезном”, а, следовательно, об эфемерности тех ценностей, которые транслирует популярная культура, о бессмысленности всей стратегии обольщения!

Чем более нейтральными и отвлеченными являются знаки и символы, тем легче их “совратить”, то есть отвратить от их собственных объектов-референтов (“истинных”, фиксированных значений), и тем легче они “совращают” нас, включая в область действия мифосознания. Эта область предстает как точка вечного возврата, где застывают время и пространство, где нет различия между сущностью и видимостью, глубиной и поверхностью, где имеет значение только сам образ или его отражение. Это — привилегированная область игры, вызова, соблазна, обольщения. Здесь возможна свобода, немыслимая в мире “объективных” законов, потому что любое событие тут считается обратимым (“reversible”), в одну и ту же реку можно входить бесчисленное количество раз. Но эта же область крайне жестока, ибо она не приемлет математически или социологически оправданной “случайности”, в ней все повинуется “логике чудесного”3, от которой нельзя уклониться — року, судьбе, дуэльному вызову, азарту игры. Игра не дает никаких гарантий и требует только одного — постоянного возобновления. Соблазнитель выступает одновременно и как соблазняемый, как тот, кто подвергается искушению. Нейтральность знаков и конвенциональный характер правил игры побуждают вкладывать в них смысл извне, наделяя объекты игры и ритуала качествами, которыми они сами по себе не обладают, то есть, в конечном счете, проектировать на поверхность "игровой поля" привлекательный или пугающий “я-образ”, от которого сам автор (прообраз) попадает в гипнотическую зависимость.

Так создаются симулякры — искусственные отражения, которые кажутся более “реальными”, чем оригиналы. Именно они очаровывают (соблазняют) в игре — любовной, спортивной, биржевой, военной, дипломатической — и ведут в нарциссическую ловушку, отвращая игрока от болезненного, но необходимого контакта с “не-я”, с миром “других”. Игра с симулякрами выматывает силы, притупляет вкус к жизни. Давая играющим временное наслаждение — эстетическое, имморалистское по сути, ибо оно связано с отрицанием принципов необратимости, детерминизма, законности, социальной нормы — эта игра всегда имеет привкус смерти, действительной или символической. Обольщение выступает как форма жертвенного обмена. Это — не эквивалентное отношение, а “ставка”, в которой можно выиграть или проиграть все. “Кто не рискует, с тем не играют!”

Рассматривая вопрос о возможности “борьбы” с обольщением, Бодрияр, в принципе, отвечает на него отрицательно. Его концепция игры, в основных чертах, воспроизводит те же выводы, которые до него сделали Ф. Шиллер, Й. Хейзинга, Х.-Г. Гадамер, Х. Ортега-и-Гассет, Ж. Делез, М.М. Бахтин. “Не мы выбираем игры — игры выбирают нас!” Как и Хейзинга, Бодрияр сожалеет, что современная западная цивилизация профанирует принцип игры, обедняет игровой аспект культуры, что она слишком вяло реагирует на стратегии соблазна и вызова, которыми более искусно владеют “внутренние номады” (западные маргиналы) и развивающийся “третий” мир. Бытие современного цивилизованного человека слишком тонко организовано и слишком ценно, чтобы поминутно ставить его на кон.

Среди различных дискурсов, которые пытаются противостоять стратегии соблазна, Бодрияр выделяет клерикализм, фрейдизм и марксизм. Что касается религии, то тут, по его мнению, все ясно: образ (но не идея!) Бога и есть главный соблазн. К психоанализу, в особенности к его лакановской версии, автор относится иронически. По мнению Бодрияра, психоанализ в его современном виде сам является жертвой соблазна. Он очарован демоном “бессознательного”, которого сам же выпустил на волю. В самом деле, какими жалкими кажутся все эти “либидинозные стремления”, принципы “реальности” и “удовольствия”, по сравнению с тысячелетней магической практикой, которая не прерывается и сегодня. Фрейд хотел расколдовать западного обывателя, но на самом деле заморочил его еще больше на психоаналитической кушетке. Вместо полного красок, захватывающего мира священных игр и волшебства, он предложил человечеству астеничный мирок домашних духов (“эдипов треугольник”). К. Маркс тоже, как и всякий революционер, мечтал освободить людей от опасных “иллюзий” (соблазнов), но оказался плененным идеей “пролетариата”. Тут, как мне кажется, автор не совсем прав: у Маркса можно помимо этого найти немало глубоких замечаний о “превращенных формах” и фетишистском сознании, сходных по духу с идеями Бодрияра4. Без Маркса не могло бы быть и бодрияровского “обольщения”, его политической экономии знака.

В общем, заключает Бодрияр, вопреки всем отрезвляющим революциям XX века, европейское общество не смогло избавиться от ностальгии по игре, мистицизму, мифотворчеству. Стратегия соблазна хотя и не объявляется открыто, активно используется сегодня, особенно маргинальными группами, вся сила которых — в их видимой “слабости”, непоследовательности, отсутствии ясно артикулированных целей и претензий на власть. Не случайно поэтому, что разбор проблемы в книге начинается с описания любовной игры, которая традиционно считается прерогативой женской (“слабой”) половины человечества. Далее Бодрияр рассматривает проблему на более общем фоне, связывая ее с оригинальной концепцией символического интеракционизма.

Многое из того, что автор пишет о стратегии обольщения, кажется давно знакомым, где-то уже прочитанным, ну, например, в “Трактате о Любви” Стендаля или в романах Достоевского. Кстати, Бодрияр довольно много цитирует из “Дневника соблазнителя” С. Кьеркегора. Однако, в действительности, речь тут идет совсем о другом. Два существенных акцента придают его рассуждениям элемент новизны, создавая у читателя специфическое ощущение интеллектуальной интриги, а также связанное с ним чувство “наслаждения”от текста — это: во-первых, акцент на обоюдном, двустороннем характере отношений соблазнитель(ница) /соблазняем(ый, ая, ые) и, во-вторых, акцент на недооцениваемой большинством современных авторов, но, по-видимому, принципиальной важной для всей стратегии обольщения роли внешнего образа и игры отражений, которые являются наблюдателю как бы на поверхности сознания. Отсюда, например, такие двусмысленные названия глав книги, как “Superficial abysses” (“Бездна поверхности”, или “Поверхностная бездна”), “I’ll be your mirror” ("Я буду твоим зеркалом") и т.п.

В сущности, Бодрияр дематериализует, демистифицирует и вместе с тем депсихологизирует Эрос, возвращаясь к такому его пониманию, какое было присуще античной эстетике. С этой точки зрения, его концепция — “неклассическая”. Можно было бы сказать, что Бодрияр, как и М. Фуко, берет классическую фрейдовскую концепцию эротики и показывает, что сексуальность в ней, на самом деле, играет подчиненную роль. Потребность в самовыражении посредством “другого” и самолюбовании сильнее, “первичнее” либидо, и она лишь использует символы телесности (сексуальности) как специфические средства реализации. Секрет силы обольщения — не в скрытых психо-биологических энергиях (З. Фрейд), не в диалектике Господина/Раба (Ж.-П. Сартр) и не в настоятельности желания, а в интенсивности эстетических переживаний вызова, игры, агонистики, энигмы, священной жертвы и инициации.

Понимаемый таким образом "соблазн" сегодня не снимается с повестки дня, считает автор, а становится более утонченным, что выражается в тотальной эротизации всей постмодернистской культуры (“soft seduction”). Стратегия “мягкого соблазна”, о которой говорит Бодрияр, связана с функционированием масс-медиа, дающими возможность бесконечного репродуцирования моделей и образцов без обращения к оригиналам. В сетях массовой коммуникации действуют не наделенные волей и телесностью субъекты, а их эфемерные заменители — компьютерные модели, клоны, дубликаты, распознаваемые только по их обезличенным кодам. Забавно, что выбранный автором термин “soft seduction” перекликается с терминами “soft-were” (программное обеспечение), “soft technologies” (мягкие технологии). Бодрияр много пишет о современной биоэлектронике, генной инженерии, чтобы сделать понятной свою главную мысль: старые формы дискурса и идентификации, в эпоху масс-медиа не действуют, они являются лишь симулякрами, скрывающими отсутствие каких-либо референций и “теплых” (эмоциональных) человеческих отношений. Каждый, садясь за пульт компьютера или включая телевизор, сам для себя становится и Богом, и Героем, и Гомером — соблазнителем и соблазненным. Тождественное сливается с Подобным, не нуждаясь в образ Другого. Нарциссизм культуры достигает крайней степени — всеобщей театрализации и сенсорной наркотизации, которую автор сравнивает с “холокастом” (Аушвицем).

Бодрияр ссылается на идеи В. Беньямина о массовой культуре, в частности на его положение об утрате объектами искусства специфической “ауры” уникальности в условиях массового механического репродуцирования. Наше время, подчеркивает автор, ушло в этом направлении намного дальше. Он сравнивает артефакты, создававшиеся в начале XX столетия, с механическими протезами, а нынешние — с биогенетическими (цифровыми). Для пользования протезами первого вида требовался какой-то минимум фантазии, сериальное уподобление, элементарное техническое знание. Современные артефакты, или симулякры, содержат в себе в свернутом виде всю программу возможных действий с ними. В то же время они создают полную иллюзию приватности и свободы выбора, поражая всякую способность воображения. (Действительно, что такое “Windows” в котором[ой, ых] сейчас набирается этот текст? И что я могу сделать с этим текстом потом? Наверное, все что угодно, я сам, толком, не знаю. Я просто наслаждаюсь игрой со знаками, и мне хочется писать еще и еще.) В общем, современная электронная культура дает человеку больше того, что он просит, больше чем он в состоянии понять и усвоить, и это избыток знаково-символических форм должен быть каким-то способом употреблен.

Ситуация могла бы ощущаться как катастрофа, если бы стратегия тотального соблазна, о которой пишет Бодрияр, не была “мягкой”, обволакивающей стратегией, т.е. такой, которая касается лишь поверхности нашего бытия. Люди верят и одновременно не верят СМК, они относятся к ним, как к игре, где не делается ставок. Бодрияр называет это "холодным", или "наркотическим", соблазном (“cold seduction”, “ludic seduction”). Таким же образом массовая публика относится к современной рекламе, политике, сексу и эротике, биржевой конкуренции, войне и смерти. Возможно, что и нынешняя “религиозность”, особенно в ее утрированных культовых и фетишистских формах, никак не связана с Верой в подлинном смысле этого слова. И нет в ней ни Откровения, ни духовного очищения, ни трансцендирования к Абсолюту, ни Долга и Любви. В самом деле, какому типу религиозного сознания соответствует проповедь по автомобильному радиоприемнику или исповедь в Интернет? Можно было бы говорить о “гражданской религии” в духе робеспьеровского культа “Высшего существа”, но как раз этого массовый обыватель и избегает всеми силами. Он, вообще ни во что не хочет вкладываться всеми силами своей души и ни от чего (ни от кого) не хочет зависеть. По-видимому, для многих миллионов людей сегодня религиозность выступает как осознанная или бессознательная форма социальной игры с сакральным, которая укладывается в рамки описанной Ж. Бодрияром “стратегии обольщения”, “стратегии соблазна”.

В современном обществе социальные отношения становятся все более формальными и сегментарными, достигая столь высокого уровня квантификации, что они уже могут измеряться в байтах и килобайтах. Общение давно превратилось в “коммуникацию”, а от последней остается лишь чистая возможность, или “форма” самой коммуникации (то есть обольщение). “Включи телевизор!” — “Выключи телевизор!” — “Я хочу другую программу!” — “Пойдем в дискотеку!” — “Попробуй меня соблазнить!” – “Кофе? Чай? Потанцуем?..”. Стратегия соблазна становится утонченной и хитроумной, как во времена иезуитов, пытавшихся заманить народ в церкви с помощью индульгенций и барокко. Порнография соблазняет мужчин, а реклама — женщин, преподаватели соблазняют учащихся видимостью знания, а учащиеся преподавателей —видимостью интереса к науке, политики соблазняют электорат, социологи — респондентов. Однако все это является лишь симуляцией подлинного соблазна, ибо настоящей страстной любви к риску, року, фортуне, к тому, что заставляло бы сердце трепетать в предчувствии вызова судьбы, во всем этом очень мало. Достаточно, например, сравнить — “Все, что нам гибелью грозит, для сердца нашего таит...” — у А. Пушкина и иронический "ответ" У. Эко: “Не дай вам Бог жить в интересную эпоху”). Если все сущее можно воспроизвести, продублировать с помощью электроники, в том числе биогенетический код, о каком страхе смерти, или Эдипе можно говорить? Нарциссические грезы аудитории СМК в какой-то мере заменяют утраченный миф о бессмертии.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Предлагаемый вашему вниманию текст был написан в 1995 году, когда еще не было русского перевода книги Ж. Бодрияра. Мне пришлось пользоваться английским изданием: Baudrillard Jean. Seduction. — New York: St. Martin's Press, 1990. Этим объясняются многочисленные вставки на английском языке. Кроме того, мне хотелось в полной мере насладиться самому и передать читателям очарование авторской манерой игры со словами, что на русском языке передать затруднительно.

Теперь в издательстве Ad Marginem выпущен превосходный перевод книги "Соблазн", сделанный Алексеем Гараджой. (Электронный ресурс: http://www.auditorium.ru/books/2278/hrest/soblazn.pdf). Напечатано много рецензий, комментариев. Книгу включают в учебные программы по социологии и культурологии. Стоило ли публиковать здесь, на этом сайте мой (теперь уже слегка устаревший) текст? Я полагаю, это нужно было сделать потому, что данный реферат, или эссе, позволяет лучше понять три очень важных аспекта теоретического курса социологии культуры, который я уже не первый год читаю для студентов РГГУ: 1) роль игровых практик в социальной жизни; 2) взаимосвязь традиционной и современной культуры; 3) особенности социальных коммуникаций в постиндустриальном, постмодернистском обществе. [Вернуться]

2 См. также другие работы, посвященные “ренессансу” мистицизма в новейшую эпоху: Мафессоли М. Околдованность мира или божественное социальное // Социо-логос. Общество и сферы смысла. - М.: Прогресс, 1991; Барт Р. Миф сегодня // Барт Р. Избранные работы. Семиотика. Поэтика. — М.: Изд. группа "Прогресс", "Универс", 1994; Элиаде М. Аспекты мифа / Пер. с фр. - М.: Академический Проект, 2000.

Среди работ отечественных авторов на эту тему можно отметить: Гуревич П.С. Социальная мифология. — М., 1983; Его же. Мифология наших дней // Свободная мысль, 1992, № 11. [Вернуться]

3 См.: Голосовкер Я.Э. Логика мифа. - М.: Наука, 1987, С. 8. [Вернуться]

4 См.: Мамардашвили М.К. Превращенные формы. О необходимости иррациональных выражений // Мамардашвили М.К. Как я понимаю философию. 2-ое изд., измененное и дополненное. - М., Издательская группа "Прогресс", "Культура", 1992, С. 269.

Статья перепечатана с сайта sociologist.nm.ru