Секретариат:
+7(495) 782-34-43
Приемная комиссия:
+7(495) 933-26-83
+7(499) 249-20-00
ПОДАТЬ ЗАЯВЛЕНИЕ
НА ПОСТУПЛЕНИЕ
ДЕНЬ ОТКРЫТЫХ ДВЕРЕЙ
x
x

Ваше сообщение отправлено.Мы свяжемся с вами в ближайшее время!

Единая линия
для абитуриентов:
8 (800) 555 80 04
Написать письмо
x

При заполнении формы регистрации я подтверждаю, что ввожу свои данные добровольно и ознакомился с политикой конфиденциальности и правилами обработки персональных данных

x

Ваше сообщение отправлено.Мы свяжемся с вами в ближайшее время!


x

При заполнении формы регистрации я подтверждаю, что ввожу свои данные добровольно и ознакомился с политикой конфиденциальности и правилами обработки персональных данных

Феноменология праздничного мироощущения

А. В. Захаров

Феноменология праздничного мироощущения

Опубликовано в сборнике научных статей: "Общество, культура, мировоззрение". — М.: Институт философии АН СССР, 1988, СС. 27 – 38.

Вопрос о сущности мировоззрения тесно связан с вопросом о социально-культурных формах, в которых мировоззрение является, представляется массовому сознанию и может переживаться отдельной личностью.

Философские исследования последних лет касались ряда важных аспектов данной темы. В.И. Шинкарук отмечает: "Важнейшей особенностью мировоззренческого сознания является то, что в нем мир «сущностного бытия», хотя он непосредственно и не дан, воспринимается и переживается как несомненно истинный и более истинный и действительный, чем непосредственно данный мир «наличного бытия». Мировоззренческое сознание проявляет здесь свою уникальную способность воспринимать и переживать вообpажаемое как действительное, прошлое и будущее как настоящее. «Экзистенциальные основания» этого феномена человеческого сознания следует искать в особенностях человеческой чувственности, в формах чувственного освоения мира"1.

О какой особенности мировоззрения здесь идет речь, можно ли ее нагляднее вообразить, модельно представить? На наш взгляд, отмеченные качества сознания ярче и своеобразнее всего выражаются в явлениях праздничной, художественно-игровой культуры. С этой точки зрения заслуживают внимания необычные сдвиги, происходящие в психологии празднующего человека, а также тенденция переноса приобретаемого вследствие этого духовного опыта (праздничного мироощущения) на далеко стоящие от праздника ситуации и виды деятельности — труд, повседневное общение, восприятие произведений искусства и пр.

По-видимому, первым среди учёных-марксистов философское значение проблемы празднования оценил А.В. Луначарский. Он относил празднества к фундаментальным явлениям человеческой культуры, признавая у них важные социальные функции: идеологическую, воспитательную, эстетическую, развлекательную, рекреативную, коммуникативную и др. Луначарский указывал на такие существенные для понимания праздника моменты, как на его тесную связь с народным бытом, кульминационными событиями в общественной и личной жизни, на то, что праздники являются средствами воспитания и самовоспитания масс, в осо-

27


бенности их гражданских, нравственных чувств2.

Значительный вклад в исследование проблемы праздника и праздничного мироощущения внес М.М. Бахтин. В работе "Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса" Бахтин показал, что сущность праздника не может быть сведена к простой передышке в монотонном чередовании будней или к развлечению, так как в жизни бывает немало свободных от работы дней, не имеющих никакого отношения к праздникам. Не являются они, в обычном смысле, и зрелищем, вроде театра, цирка, кино, потому что они предполагают не пассивное созерцание, а активное поведение всех участвующих лиц. Вообще, ценность праздника выходит за рамки каких-либо частных, утилитарных функций, например, просветительских или агитационных. Всякие попытки подчинить стихию праздника не соответствующим его культурной специфике целями задачам кажутся неискренними и вызывают недоверие к организаторам. Пожалуй, сильнее других исследователей, Бахтин выдвигал на передний план миросозерцательную роль празднеств. В его философской, искусствоведческой концепции праздники, по сути, и выступают как особый способ переживания мировоззренческих ценностей, это — так сказать, родовое их свойство; причем, одни и те же праздники в различных условиях, а порой даже единовременно могут способствовать как поддержанию, сохранению устоявшейся системы воззрений, так и ее критическому преодолению, развенчанию.

М.М. Бахтин всесторонне рассмотрел конкретный исторический тип праздника — средневековый карнавал. Удачный выбор объекта, методологии, а главное — яркое дарование ученого предопределили непреходящее влияние его идей3. Заметим, что созданная Бахтиным концепция сатирического праздника, строящаяся на оппозиции телесно-чувственного "низа" и просвещенно-духовного "верха", официальной и народной культуры, отображает реально действующую, очень стойкую традицию, которая, тем не менее, не может считаться единственной в истории празднеств. В связи с этим представляется интересным опыт других исследователей, писателей, деятелей культуры, предлагавших свое видение

28


данного феномена.

Так, например, Т. Манн, Й. Хёйзинга, Г. Гессе в качестве модели праздничного мироощущения выдвигали образ увлеченного высокой символической игрой интеллектуала (по натуре — артиста, художника, философа); Э. Дюркгейм, К. Кокс, Д. Пайпер — состояние религиозной экзальтации, мистического слияния верующего с Высшим существом, производящее эффект очищения, "выпрямления" души; М. Элиаде, Д. Фрезер, К. Леви-Стросс — мифопоэтический образ вечно обновляющегося, нерасчлененного в своем единстве мира, где фантазия неотделима от реальности, а слово от поступка.

У многих авторов можно встретить указание на особенность праздничной психологии, которую Вяч. Иванов обозначил понятием "соборность", то есть ощущение умиления и сопричастности, единства с массой других людей ("с народом"), которое лучше всего передается хоровой музыкой. С другой стороны, праздник может быть связан с контрастным покою переживанием — тревоги, предгрозовой тоски и даже отчаяния (см. пушкинский "Пир во время чумы"). Ж.П. Сартр. Г. Маркузе и "новые левые" трактовали праздник как бунтарскую выходку, эксцесс, грозящий перелиться в открытое насилие, ситуацию, когда отменяются все запреты, и в жизни хотя бы на время торжествует утопия. Для сравнения, приведем описание рок-концерта, передающее впечатление одного из поклонников этого современного музыкального жанра: "Модной лирической расслабленности (музыканты — А.З.) противопоставляют активную, наступательную, оптимистическую позицию — не хотят впадать в раннюю меланхолию и преждевременную душевную старость, противостоят ей, как могут... Не играют в подростков, утверждают жесткую мужскую манеру и хотят быть поддержанными всем залом... Бросить в зал музыкальную фразу — пусть подпоют, пусть растормошатся, выйдут из чинного оцепенения, пусть будет общий азарт, общий праздник"4. Видимо, здесь безотчетно воспроизводятся архетипические установки сознания, проявившиеся еще в первобытных и античных празднествах — противоположность хаоса и гармонии, дуализм мужского и женского, вакхического и дионисийского начал.

Таким образом, мы видим, что чувства, переживаемые человеком во время праздника, очень разнообразны и индивидуальны. Поэтому не было бы большой ошибкой говорить не об одном каком-то состоянии сознания, а о множестве моделей праздничного мироощущения, характерных

29


для различных исторических эпох, этносов, конкретных типов и видов празднеств. Идя по пути простого суммирования наблюдений и оценок, высказать что-нибудь определенное о механизме перестройки праздничного сознания не удастся — можно прийти лишь к бесконечному описанию подробностей или к абсолютизации какой-то одной формы празднования.

Более перспективным представляется структурный подход, когда интересующее нас явление рассматривается в связи с другими элементами единого целого: праздничным, обрядовым поведением (общением) и праздничной, художественно оформленной средой. Взятый в единстве этих моментов праздник выступает как духовно-практическое явление, то есть как система живых переходов сознания в деятельность и обратно. При таком ракурсе обращают на себя внимание следующие обстоятельства.

В празднике идеальные нормы и ценности не представляются в виде абстрактных схем, а непосредственно переживаются людьми как часть их реальной жизни. Этим, в свою очередь, объясняется специфика праздничного поведения, которая проявляется, прежде всего, в его двуплановости, иносказательности. Например, новогодний обычай выбрасывания старья, ненужных вещей у многих народов Западной Европы символизирует надежду на изобилие, рост достатка в семье; поедание тотемного животного у австралийских аборигенов — косвенный стимул к его размножению, а тем самым — к преуспеванию рода, племени, которым оно покровительствует. Праздничная среда — казалось бы, давно изученное, привычное пространство города, жилого интерьера, близлежащего природного ландшафта — приобретает необычные свойства, потому что оно насыщено знаками и символикой, художественно преобразовано. То же самое можно сказать и о людях, вовлекаемых в праздничное действие, это — хорошо знакомые товарищи по работе, родственники, друзья, но в каждом из них открываются новые, неожиданные грани. В празднике каждый играет некоторую роль и в то же время созерцает себя в этой роли, доставляет радость окружающим и сам испытывает от этого удовольствие. В целом, праздник означает смену психологического стереотипа жизни, когда люди чувствуют и думают "не как всегда", не забывая, впрочем, о проблемах повседневности. Происходит как бы сдвиг оси симметрии в восприятии мира, причем это смещение воспринимается как радостное и волнующее событие.

Описываемая двуплановость ярче всего выражается в праздничном

30


обряде — фиксированной последовательности символических действий, посредством которых закрепляются и постоянно воспроизводятся наиболее важные идеалы и ценности мировоззрения, основы народной философии жизни.

Антуан де Сент-Экзюпери в романе "Цитадель" заметил, что "обряды занимают в жизни такое же место, какое дом, занимает в пространстве". В древности любой шаг в освоении новых территорий сопровождался ритуалами их "космизации", имевшими целью сделать их "своими", включить в ценностно структурированную картину мира. Обязательными элементами этих ритуалов были изгнание "недобрых духов" и всяческое задабривание "хороших", домовых. Так, в частности, формировались представления об опасности отдельных частей горных и лесных массивов, речных омутов, о престижности той или иной улицы, города, села.

Многое в народных праздниках вообще невозможно понять, если не учесть, какую огромную роль играли обряды в формировании космогонических представлений, упорядочивании знаний о мире. Т. Неклюдова, исследовавшая этнографические особенности хороводов российского Севера, пишет: "Вселенский характер огромного хоровода, его гармония, слаженность и общее символическое направление движения в пространстве, очевидно, отражают народные представления об идеальном общественном устройстве, о гармоническом отношении человека с социумом"5. Фигуры хоровода будто вычленяют из ритуального места еще более священные зоны: "круг", "вожжа", "плетень" — свидетельствуют о стремлении воплотить нескончаемое движение; параллельные линии, квадрат, "сторона на сторону" — символы сходящихся неба и земли, стабильности и пространственно-временной устойчивости. Круг, по представлениям древних, выражал идею законченности, высшего совершенства.

Праздники выполняют своеобразную функцию чувственной ориентации человека, но, кроме того, и сами несут в себе определенную концепцию пространства и времени, расставляя смысловые акценты в ритмическом чередовании будней, знаменуя прекращение одних циклов жизнедеятельности и начало других. Чаще всего они бывают приурочены к смене времен года, различным видам сельскохозяйственных работ, событиям в жизни коллективов, важнейшим вехам личного жизненного пути людей. Вместе с тем праздничные обряды содержат инфор-

31


мацию о крупных событиях в истории государств и народов, всего человечества. Они как бы сжимают беспредельность Природы и Истории до масштаба, соизмеримого с индивидуальным бытием, и дают возможность человеку ощутить себя причастным к культурно-историческому процессу.

Несомненно, в праздничном общении есть элемент принудительности, своеобразный "долг празднования", свидетельствующий об изначальной коллективистской природе всякого праздника, не исключая и тех, которые принято считать сугубо личными. Большинство людей хорошо чувствуют, что во время праздника нельзя быть раздражительными и угрюмыми, держаться особняком, нарушать общее приподнятое настроение. Как и всякое явление культуры, праздник представляет собой социально нормированное, организованное поведение. Это особенно заметно в ранних цивилизациях, где вообще не допускалось свободного времени, не заполненного ритуалами, которые выступали главным средством социализации индивида. В отдельные периоды истории праздники занимали до 1/3 дней в году и сопровождались крайне расточительным материальным потреблением.

В новое и новейшее время среди части городского населения, особенно интеллигенции, распространяется скептическое отношение к празднествам и связанными с ними стеснениями личной свободы, необходимостью делать подарки, наносить визиты и принимать гостей, встречаться с родственниками и знакомыми, близость с которыми становится часто формальной, лишенной эмоциональной теплоты. Свободному проявлению праздничных чувств мешает поглощенность людей бытом, отсутствие четко разграниченных временных полос, различия в образовании, вкусах, привычках и многое другое. Парадоксальные стороны этой ситуации блестяще изображены А.П. Чеховым во множестве юмористических рассказов, посвященных рождественским праздникам, свадьбам, крестинам, именинам и т.п. Но все же такое скептическое отношение к праздникам никогда не было и не могло быть всеобщим. До тех пор, пока празднующие разделяют идеалы и устремления, лежащие в основе тех или иных обычаев, они стараются их поддерживать, регулярно исполнять, испытывая при этом неподдельную радость. Если же первоначальное идейное содержание празднеств теряет свою общезначимость и актуальность, то они отмирают, либо переосмысливаются на новой основе.

Примечательным свойством праздничных обычаев является то, что благодаря ним представления о мире и месте человека в нем могут передаваться от поколения к поколению и от социальной группы к

32


индивиду, минуя понятийное выражение, в форме живого поступка. Объяснение этого факта, по-видимому, следует искать в самом начальном периоде антропогенеза и наиболее глубоких слоях человеческой психики, где самым эффективным механизмом адаптивного поведения выступает бессознательное подражание6. Праздник сродни мифу в том отношении, что в нем извечная триада "мысль — слово — действие" реализуется не как самостоятельные акты, а как синтетическое единство. Содержание мировоззрения непосредственно сливается с формой его выражения. Праздничные обряды не сочиняются и не пересказываются, подобно литературным текстам, хотя допускается их аранжировка. По способу экспрессии они стоят ближе к энтимеме, то есть логическому парадоксу, загадке. Самостоятельно загадку не всегда удается расшифровать, но если секрет известен с детства, то сюжет представляется удивительно бесхитростным.

Хотя происходящие из мифа религиозно-мистическое чувство и праздничное мироощущение имеют общие психологические корни, культурно-исторический анализ позволяет их четко дифференцировать. Если в первом случае идеализированное восприятие переживается как данность, "естественная установка" (Э. Гуссерль), то во втором — как сознательно принимаемая условность, допускающая рациональные формы контроля. На относительно низких ступенях развития духовного самосознания эти различия были сглажены — ощущение праздничности выступало в качестве органичного дополнения и выражения религиозного содержания мировоззрения. Однако в дальнейшем их пути расходятся, и выясняется, что праздничное мироощущение обладает несравненно большей исторической перспективой и областью распространения7.

Для понимания сущности праздника очень важно понятие игры как особой выразительной, смыслообразующей формы общения людей. Следует пояснить, что здесь подразумеваются не игры в узком смысле слова — спортивные, интеллектуальные, азартные — хотя они легко вписываются в структуру праздничного действия. По выражению Бахтина, праздник — это "сама жизнь, оформленная игровым образом", когда происходит воплощение вечных сюжетов рождения и смерти, свободы и несвободы, природного и культурного, коллектива и личности, "своего" и

33


чуждого ("чужого"), добра и зла, незыблемого и преходящего, прекрасного и безобразного и т.п. Праздник по своей сущности, так сказать, по определению — антиномичен, он насквозь пронизан внутренними оппозициями, благодаря чему и может отображать пульсирующие противоречия социальной действительности.

Контрастность эмоциональной атмосферы праздника внешне выглядит настолько естественной, что, казалось бы, не требует объяснения. Однако прямая аналогия с житейскими радостями и невзгодами в данном случае обманчива, так как в праздничном мироощущении не бывает полного равновесия, как не бывает и полного взаимозамещения противоположностей. В нем не просто Жизнь чередуется со Смертью, Порядок с Хаосом, а Жизнь всегда торжествует; побеждает, упраздняет Смерть, Порядок поддерживается посредством временного или частичного его нарушения. Важнейшим условием снятия праздничных оппозиций выступает обрядовый смех, праздничное веселье. Характеризуя природу этого смеха, М.М. Бахтин называл его универсальным, амбивалентным — он одновременно и отрицает то, что заслуживает отрицания, и утверждает то, что нуждается в одобрении. Он направлен и вовне — на окружающий мир, и вовнутрь самого человека, на его неизжитые слабости и недостатки. Праздничный смех отличается от того, что звучит в будничной, повседневной жизни. Он возникает не по поводу какой-то конкретной ситуации, а под воздействием общего оптимистического мировосприятия, ставящего человека выше превратностей судьбы. Любопытно, что у некоторых народов покойников принято хоронить не со слезами, а с хохотом — таков ритуал. Кто знает, может быть, их мировоззрение гуманнее нашего...

Праздничный смех порой бывает грубоватым, но никогда — пошлым. Временами он приобретает грозную обличительную силу, которая ощущается в произведениях Ф. Pабле, Д. Свифта, Н.В. Гоголя, М.Е. Салтыкова-Щедрина. Нельзя не вспомнить в связи с этим известное высказывание Гегеля о том, что человечество расстается со своим прошлым, смеясь.

В празднике мир представляется человеку, в целом, более гармоничным, счастливым, блaгополучным, чем он есть в действительности, а многие негативные стороны жизни либо игнорируются, либо отодвигаются на задний план. Однако не исключается и возможность эстетизации безобразного, например, изображения "врагов", носителей образов отвергаемого прошлого в виде гротесковых фигур, разыгрывания шуточных сцен насилия и т.п. Во время Дней искусств 1984 г. в Ри-

34


ге молодые художники в целях повышения эмоционально-эстетического воздействия широко использовали "антисреду", то, что в обычные дни не украшает, а обезображивает город: строительные леса превращались в конструкции для демонстрации живописи, груды кирпичей — в бегемотов, ремонтные вагончики и заборы расписывались с особой изобретательностью и раскованностью. Художественный критик Л. Смирнов отмечает, что из таких "антиобъектов" праздничная среда порой получается ярче и полнокровнее, чем из тщательно отреставрированных фасадов и благоустроенных улиц, и высказывает предложение: "Может быть, не отмывать «праздничный забор» снова в серый, будничный; и образный протест против загрязнения среды обитания не восстанавливать в первоначальную кучу мусора?"8

В целом, праздник формирует положительное отношение к жизни, позволяет лучше оценить такие ее стороны, которые представляются естественными и необходимыми, но в будни по каким-либо причинам ограничиваются или искажаются: потребность в разнообразных впечатлениях и деятельности, чувство альтруизма и азарт состязательности, стремление нравиться, вызывать восхищение и тягу к интимному общению. Г. Гессе в романе "Степной волк" передал состояние внутренней раздвоенности, в котором находится празднующий человек — его душа готова воспарить в облака, а тело стремится к земным, чувственным радостям и наслаждениям. Но праздник же дает и психологическое разрешение этого конфликта: душа и тело не разрывают человека на части, а как бы учат, воспитывают друг друга, вселяя в него мудрое сознание уникальности-обыкновенности жизни.

Здесь представляется возможным подвести предварительную черту, с тем чтобы выразить в более обобщенном виде, что мы понимаем под праздничным мироощущением. На наш взгляд, это явление точнее всего схватывается понятием "праздничная свобода". Хотя, как уже было сказано, всякое празднество, наряду с собственно духовными переживаниями, предполагает специфическое обрядовое общение и среду, суть его, вероятнее всего, заключается в возвышающем человека ощущении свободы. Праздник иногда и определяется кратко как свободное игровое общение людей, или общение "по поводу свободы"9.

35

Праздничная свобода — весьма специфичная ценность культуры. Это свобода не только "от" чего-то — труда, тягот повседневной жизни, принудительной силы общественной дисциплины, но прежде всего и главным образом свобода "для" самого человека — положительное подтверждение его творческих, созидательных способностей. Мироощущение праздника сродни чувству избытка сил, легкости, парения, которое возникает в мгновения высочайшего душевного подъема и вдохновения — в труде, в любви, в познании истины. Не удивительно, что для героя повести В. Распутина "Пожар" олицетворением праздника становится сама его работа, поднятая на высоту неистовой самоотдачи, полного самозабвения. В работе он не помнит, что перевозит на грузовике тонны и кубометры, "он возносится над ними в какую-то иную высь, где нет никакой бухгалтерии, а есть лишь движение, ритм и празднество".

И все же данное переживание не следует растворять во всей гамме положительных эмоций, потому что оно связано с вполне конкретной ситуацией – временем праздника и тем типом жизнеотношения, который задается его обрядовым строем. Праздничная свобода относительна, условна, субъективна, преходяща. Она никогда не совпадает полностью с реальной жизнью — ни по возможностям, ни по содержанию деятельности. Однако в этой условности как раз и заключается положительный смысл свободы, которую может дать только праздник. Благодаря этой условности познается относительность констатаций "здравого смысла" и критерия полезности, которые в действительности весьма часто выражают односторонние восприятия обыденного сознания. Праздничная свобода есть временное отстранение от мира и вместе с тем, пользуясь термином В. Шкловского, его "остран-нение"; отрешение от кажущейся незыблемости реальности и принятие ее в форме идеала, субъективной существенности, дающей безбоязненный взгляд в будущее.

Будучи интимно личностным эстетическим переживанием, праздничное ощущение свободы находится в сложной и неоднозначной связи с явлениями социальной действительности. По крайней мере, внешне оно выражается парадоксально: не как свобода в рамках конкретной объективной необходимости (политической, правовой, экономической), а как императивное отрицание несвободы, настоятельная необходимость быть свободным даже вопреки очевидным стеснениям. "В высшем смысле этого понятия — свобода, особенно в художественном смысле, смысле творчества, не существует, — утверждал А. Тарковский, свобода — это душевное состояние. Например, можно социально, политичес-

36


ки быть «совершенно свободным», но тем не менее гибнуть от чувства бренности, чувства замкнутости, чувства отсутствия свободы, отсутствия выбора, отсутствия будущего"10.

Видимо, в конечном счете, праздничная (творческая) свобода есть не что иное, как расширенное и дополненное выражение реальной меры освобождения человека в мире — достигнутого уровня производительных сил, демократии, количества и содержательного разнообразия свободного времени, того, насколько инстинктивное и внешнее социальное принуждение заменяется культурно-нравственными механизмами регуляции человеческого поведения — причем, что важно подчеркнуть, не только в национальном, но и в общечеловеческом, цивилизационном измерении. С этой точки зрения имеет смысл говорить о ситуациях, когда проведение празднеств, помимо практической затрудненности, становится и психологически невозможным: в дни лишений и стихийных бедствий, военное лихолетье, в годы глубокого спада всякой общественной активности. Хотя, по-видимому, и это правило не обходится без исключений. Вместе с тем праздничная свобода качественно несводима к ее, так сказать, земной основе. Если в реальной свободе человек открывает для себя, что он может или должен совершить, то в праздничной свободе — что он может желать себе и другим людям. Если реальная свобода выступает моментом творческого преобразования объективной действительности, то праздничная — моментом творческого созидания его внутреннего мира, возвышения его идеалов и потребностей, формирования субъективной готовности к социальным изменениям.

Праздничное ощущение может далеко отрываться от своей реальной исторической основы, порождая несбыточные мечты, пассивную созерцательность или бунтарско-анархические настроения, что, например, наблюдалось во время студенческих выступлений 1968 г. во Франции, отличавшихся ярко выраженной тенденцией "карнавализации", игрового осмысления общественных конфликтов11. Оно может превра-

37


щаться и в разрушительную силу, подрывающую основы реальной свободы, когда используется реакционными силами для воспитания масс в духе расовой и национальной исключительности, ненависти к инакомыслящим. Мы разделяем обеспокоенность ряда авторов крайне низким духовным, нравственным уровнем неформального общения некоторых групп молодежи, с их односторонней ориентацией на развлекательно-эстетическую деятельность, стремлением — "перевернуть мир будничных и мелких забот, превратить его в мир праздника, способного ужаснуть других варварством, но не распознанного в таком его содержании самими участниками торжества"12.

С другой стороны, известно, что праздничное ощущение может непосредственно сливаться с практическими действиями, расширяющими рамки социальной свободы, как это бывает во времена бурных революционных потрясений, эпохальных событий, изменяющих облик мира. В таких случаях оно расшатывает рутинные стереотипы сознания, способствует пробуждению масс людей от апатии, усиливает у них чувство сплоченности, вселяет уверенность и решимость бороться за справедливое дело. "Вообще, всякая подлинная демократия устремляется, естественно, к народному празднеству. Демократия предполагает свободную жизнь масс. Для того чтобы почувствовать себя, массы должны внешне проявить себя, а это возможно только когда... они сами для себя являются зрелищем"13.

Таким образом, правомерно ставить вопрос не только о различных формах выражения, но и о различных уровнях духовно-нравственного содержания праздничного мироощущения. Соединяя свой эмоциональный опыт с переживаниями других людей, традициями предшествующих поколений, соотнося свое индивидуальное мироощущение с универсалиями культуры (философски воспринятыми ценностями природы, труда, языка, истории), человек может поднимать праздник до уровня действительного акта самопознания и творчества. И тогда уже праздник перестает рассматриваться в качестве малозначительного события, простого "отражения" или "выражения" каких-то извне заданных смыслов. Он воспринимается как одна из существенных, жизненно важных сторон мировоззренческой культуры личности, позволяющая лучше понять и осмыслить значение всех других моментов целостного человеческого бытия.

38

Данная статья была впервые напечатана в малотиражном ротапринтном сборнике много лет назад. Это был закат брежневской эпохи "застоя", что накладывало известные ограничения на способы выражения мысли. Смешно признаться, но меня тогда еще называли "молодым ученым". Тем не менее, я нисколько не стыжусь этой работы и считаю, что она до сих пор не устарела.

За прошедшее после издания время брошюра со статьей была зачитана "до дыр". Так что, публикуя статью на сайте, я, фактически, спасаю ее от гибели. Можно считать, что это римейк, хотя я не изменил в тексте ни одного слова.

Прошу при ссылках точно указывать имя автора, полное название статьи, год издания и электронный адрес данного ресурса. [Вернуться в начало статьи]

Примечания

1 См.: Вопросы философии, 1986, № 1, С. 149. [Вернуться]

2 Луначарский А.В. О народных празднествах // Вестник театра. — М., 1926, № 62, С. 4. [Вернуться]

3 Бахтин М.М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. — М.: Художественная литература, 1990. Критические отзывы на произведение Бахтина, а также дальнейшее развитие его концепции праздника см. в работах В.Б. Шкловского, Д.С. Лихачева, В.Я. Проппа, А.Я. Гуревича, Ю.М. Лотмана, С.Л. Токарева, Д.М. Генкина, А.Я. Белоусова, А.И. Мазаева и др. [Вернуться]

4 Кичин В. Песня над стадионом // Правда, 1987, 18 марта. [Вернуться]

5 Неклюдова Т. Поэтика северной "горки" // Декоративное искусство, 1984, № 4, С. 20. [Вернуться]

6 См.: Горелов И., Фирсов Л. Язык без слов? // Наука и жизнь, 1987, № 4. [Вернуться]

7 Подробнее об этом см.: Угринович Д.М. Психология религии. — М., 1966; Нуйкин А. Новое богоискательство и старые догмы // Новый мир, 1987, № 4. [Вернуться]

8 Праздник искусств в Старой Риге // Декоративное искусство, 1984, № 10, С. 9. [Вернуться]

9 См.: Мазаев А.И. Праздник как социально-художественное явление. — М.: Наука, 1978, С. 110. [Вернуться]

10 Красота — символ правды. Последнее интервью Андрея Тарковского // Литературная газета, 1987, 6 апреля. [Вернуться]

11 См.: Баталов Э.Я. Философия бунта. Критика идеологии левого радикализма. — М., 1973, С. 171. [Вернуться]

12 Федотова В.Г. Духовность как фактор перестройки // Вопросы философии, 1987, № 3, С. 17. См. также: Рок: музыка? субкультура? стиль жизни? (Обсуждение за круглым столом редакции) // Социологические исследования, 1987, № 6. [Вернуться]

13 Луначарский А.В. О народных празднествах..., С. 4. [Вернуться]

Статья перепечатана с сайта sociologist.nm.ru